Поденки-5

Повязку пришлось снимать под наркозом. Когда Таня очнулась, хмурая врач объяснила, что на щеках, носу и подбородке – химические ожоги третьей-четвертой степени и как именно мадемуазель Китаевой удалось не заработать болевой шок, она Катрин, себе не представляет. Требуется пересадка кожи и мягких тканей, причём гарантировать идеальный косметический эффект она, Катрин, не берётся. На Земле прелестное личико несомненно приведут в полный порядок и могут даже улучшить, но до этого времени придётся немножечко потерпеть, потому что в анабиоз до Земли больную с такой ерундой никто не положит. И слава богу, что в глаза ничего не попало. Операция и постельный режим минимум на две недели, потому что в капсулу третий раз за короткое время рискованно. Постельный – значит вставать только до туалета, не умываться, есть жидкое, не смеяться, не плакать, не поднимать ничего тяжелее носового платка. И Ай-телик ограничить и сеть.
- «Что же мне можно делать?» – крутнула комм Таня.
- Вышивать крестиком, - констатировала Катрин. – Рисовать в блокноте. Слушать аудиокниги. Разговаривать тоже лучше не надо.

Таня покорно кивнула и, нахохлившись, завернулась в мягкое одеяло. Чувствовала она себя вправду скверно. Незнакомое ощущение физической немощи – не слабости от выздоровления, не холода или жары, а именно постоянного, настырного недомогания не отпускало её.
Потянулись долгие дни болезни, выздоровление затянулось. Девушка ждала новостей и визитов, но никто кроме Катрин не заходил в палату – даже Мацумото. Японец слал краткие, ободряющие записки, но сам не появлялся. По осунувшемся, резкому лицу врача Таня вскоре догадалась, что дело нечисто, но отвечать на вопросы Катрин категорически отказалась, заверив лишь, что он жив. И три недели не включала в палате корабельную связь, рекомендуя больной довольствоваться любимыми сериалами. А у Тани не было сил настаивать. Каждую ночь к ней возвращалось то кошмарное ощущение, которым поделились с ней гусеницы – полное одиночество маленькой песчинки в огромном мире, ожидание неизбежной тяжёлой смерти. Её казалось, что все про неё забыли, разочарованы её поражением, что она не исполнила свой долг и провалила задание, что Сан-Хосе будет за неё стыдно, и даже чёртова янки она подведёт. Наверняка ведь была возможность установить заново контакт с гусеницами, а ещё лучше – не покидать пещеры и не прекращать эксперимент. С мохнобрюхими гарантированно можно договориться – вот только как? В крайнем случае, следующая экспедиция плюнет на гуманизм, выкурит население из пещер – по крайней мере, из тех, где находятся месторождения кварца, выгребет всё, что найдёт и улетит с планеты к чёртовой матери, благо гусеницам до межзвездных перелетов как до луны пешком. У эльфов с гарантией был ключ к коммуникации – они ведь как-то со своими то ли слугами то ли хозяевами общались – но, чтобы выудить этот ключик, надлежало разговорить самих эльфов. Для этого нужно было хотя бы дождаться весны – а корабль улетит, едва стают снега. Вялая мысль, не подать ли командору идею оставить на планете базу с наблюдателями на четыре-пять лет, пока не прибудет экспедиция с Земли, поворочалась у Тани в голове и угасла – в любом случае такую раззяву и неудачницу гарантированно туда не возьмут. В довершение всего испортилась погода, яркая авалонская зима стала туманной, хмурой и неприветливой, задули унылые ветра.

На девятнадцатый день повеселевшая Катрин собственноручно сняла повязки и поднесла девушке зеркальце. Нельзя сказать, что в стекле отражалась красавица – лицо стало пятнистым, на нем чередовались участки белесо-розовой и загорелой кожи, кончик носа опоясывал грубый шрам, мышцы щёк плохо повиновались и губы шевелились с трудом. Но ходить с этой физиономией по кораблю, не опасаясь сочувственных вздохов и гримас отвращения, было бесспорно можно. А красоту и вправду наведут на Земле. Благо Земля всё-таки уцелела – убедившись, что пациентка относительно выздоровела, Катрин наконец-то удосужилась оповестить девушку о причинах столь тягостной изоляции.

Оказывается, на космобазе Плутона столкнулись при взлете наш пассажирский лайнер и ханьская «черепаха», в которой как на грех отправлялись домой две собрачницы Верховного Добродея Южного Края планеты Хань. Косоглазый невротик заявил, что это была осознанная диверсия, за двое суток эвакуировал из Системы всех сородичей, а к исходу третьего дня потребовал казни сотрудников космопорта, по ханьским нормам виновных в трагедии. Земля предложила желтокожим образно выражаясь прогуляться до дальней ветки спиральной галактики. Тотчас восемь кораблей ханьцев выдвинулось из-за Трансплутона и дало залп по злосчастному космопорту – хорошо, что почуяв беду, оттуда успели сбежать кто на чём все обитатели, включая домашних питомцев и местных крыс. Видимо акция была подготовлена и Империя Хань решила проверить землян на прочность. В какой-то момент казалось, что Земля ответит ракетами, передовой отряд ханьцев размажут по вакууму и начнётся первая Межмировая война, но дипломатия победила. Джон Кеннеди IX, пожизненный президент Земной федерации, лично отправился выражать соболезнования Верховному Добродею, и убедить его, что для полномасштабного военного конфликта недостаточно поводов, что у Земли вчетверо больше флот и самые медленные суда втрое быстрее ханьских. Неделю ситуация висела на волоске, обе стороны не хотели терять ни лицо ни территорию. В качестве компенсации ханьцы получили астероид с тяжёлыми рудами, земляне же вытребовали за станцию территорию для торговой фактории на Хань, поблизости от столицы. В довершение ситуации, вечером того дня, когда пани Брыльска, бледнея от волнения передала экипажу, что Земле угрожает война, гидропоник Даймару, второй японец в экипаже, тишайший и застенчивый человек, признался, что шпионил на ханьцев всё это время, полагая союз с желтокожими единственным путём для воссоздания былого величия Страны Восходящего Солнца. Он старательно собирал информацию, дабы в том самом космопорту Плутона передать комм с данными капитану одной из «черепах». У командора Грина чуть не случился удар от мысли, что желтокожие могли пронюхать о месторождении хлопчатого кварца. А Даймару тем временем вспорол себе живот и попросил Мацумото добить его.
- И Мацумото добил? – эта новость была для Тани едва ли не удивительней неслучившейся войны.
- Нет, - подтвердила Катрин. – Грин приказал «стоять» и он стоял. А потом, когда Даймару уложили в анабиозку, заперся у себя в каюте и выходит только на вахты. У бедняги депрессия. Кое-кто в экипаже огибает его стороной, шепчутся, будто он знал о планах Даймару и едва ли шпионил с ним вместе.
- Это же преступление против этики! – возмутилась Таня.
- Главное, что против правды, - парировала Катрин. – Если этот парень тоже окажется шпионом, я не знаю, кому тогда можно верить.
- Я пойду к нему сейчас.
- Не пойдёшь. Ещё три дня постельного режима и никаких волнений, иначе мы тебе снова лицо по кусочкам собирать будем. Подожди, пока всё полностью приживётся. Можешь подключиться к сети, - подмигнула Катрин и засмеялась, увидев, с какой жадностью Таня схватила комм, чтобы переключить канал.

Первое, что она прочла в корабельных новостях – благодарность Татьяне Китаевой за проявленный героизм. Медаль «За храбрость», решением командора, поддержано Землей. И не только ей – Риверту посмертно, сестрам Бижу прижизненно, Хаве Брох… ей-то за что? Оказалось, что Хава лично вытащила двоих своих с континента, а потом ещё летала одна на катере, спасать оборудование. И Мацумото – тоже «За храбрость». Значит, чёртов янки считает, что японец невиновен. А вот что думает сам Мацумото?... Таня считала его своим другом, но неожиданно поняла, что совершенно не представляет себе, что может твориться в голове у этого неразговорчивого, надёжного как стена парня. Она спокойно опиралась на его плечо, шла вперёд, ощущая его поддержку – и оставляла друга за спиной. И ещё психовала, ах, как это он не заходит, почему это не навещает?! Он обязан! Тане стало чертовски стыдно за свой эгоизм. И как назло японца на связи не проявлялось, его аватарка тускло серела.

Военный конфликт, в точности переданный пани Брыльской, впечатлял как масштабами, так и идиотизмом. Ханьцы показали себя упёртыми дураками, наш мистер Кеннеди тоже героем не выглядел. И сам факт – война между звёзд, о которой так долго писали фантасты. Космос огромен, места всем хватит, и тайн на всех хватит. Смысл убивать друг друга, даже не попытавшись понять? Или ханьцы считают себя бессмертными? Таня фыркнула, вспомнив, что да считают – подобно земным буддистам, желтокожие верили в цепь вечных перерождений и именовали себя «Капитан Сын Ветра, в прошлой жизни танцовщица Фруктовая Косточка». Застрелиться и не жить! Интересно сумеют ли дипломаты или их Папы Ханьские донести до желтокожих простую мысль – если их расчудесной планеты не станет, то и перерождаться им будет негде. Да и вообще перерождения – сказки для дураков. Есть жизнь одна жизнь, набор открыток с картинками дней и ночей, а однажды вытаскиваешь последний пейзаж из папки и остаётся только темнота и пустота. И ты в ней до последней секунды, пока хоть что-нибудь осознаёшь, и что бы ни делал - не вырвешься, не спасёшься. Неожиданно для себя Таня разрыдалась – она боялась умереть, и этот страх вдруг заполнил душу – разом за всё пережитое, за туши гусениц, за ожоги, за слизней, за перегрузки при старте и предстоящий полёт, четыре года, когда от ледяного космоса живую плоть отделяют только тонкие скорлупки металла. Аппарат-контролёр у изголовья тревожно запищал.

Тронув монитор, Таня выбрала дозу успокоительного – разбираться с Катрин по поводу своего состояния ей совсем не хотелось. На этот вечер у неё были другие планы.
Из палаты она выбралась ближе к полуночи, честно надеясь, что в это время большая часть экипажа, включая Катрин Лагранж, мирно сопит в своих койках. И ошиблась – мадам врач делила соседний медотсек с командором Грином и о чём-то с ним бурно спорила. Из интереса Таня прислушалась – речь шла о Даймару, точнее о том, что Катрин со дня на день выпустит его из анабиозки. И имела она в виду безопасность – бедолага раскаялся, он и так достаточно наказан, а медицинских показаний к заморозке больше нет. Судить его будут на Земле. А свободных анабиозок осталась только одна. Или может быть вы, мистер Грин, прикажете вытащить одного из тяжёлых пациентов?! Что значит, если надо прикажете?! Ах, экипаж?! Дослушивать Таня не стала, дискуссия обещала быть долгой. Девушка с оглядкой прокралась по пустым, тускло освещенным коридорам в мужскую зону. Ей не хотелось ни с кем встречаться и объясняться. Мацумото жил в пятом отсеке, который раньше делил с Даймару и, скорее всего, был один. Таня постучалась в дверь, потом осторожно её тронула и вошла. Дверь в комнатушку шпиона была опечатана, в спальне Мацумото было темно.

- Таня-тян?
Таня услышала голос – знакомый и в то же время какой-то далёкий, протяжный.
- Да. Забежала поздравить тебя с медалью.
- Врёшь. Решила проверить, не собираюсь ли я сделать сэппуку, как мой сосед. Не собираюсь. По крайней мере, пока корабль не вернётся. Я знаю долг, поняла?!
От неожиданной обиды у Тани чуть не брызнули слезы – никогда раньше Мацумото не был с ней груб или резок.
- Я тебя обидела?
- Нет. Ты пришла.
- Мне уйти?
- Нет.
- Почему ты лежишь в темноте?
- Смотрю мультики.
- Ты?
- Да, я. Это легально. Безвредно. Позволяет не думать. Ни о чём не думать, понимаешь, ты, сумасшедшая русская?! Не думать, что предал друга, не думать, что потерял лицо, что не хочу больше жить, а надо – каждый день через это «не хочу» надо жить!
Мацумото раскашлялся и затих, Таня слушала, как он хрипло с присвистом дышит.
- Вот ты понимала, что мы будем лететь, четыре года лететь через этот холод, мимо этих огромных звёзд, мы вернёмся – и нам некуда будет возвращаться?! Нашей Земли может просто не стать – с нашими домами, с нашими странами, с нашими близкими? За эти десять лет всё, понимаешь, всё изменится непоправимо. Мы прилетим чужими в чужую страну, Таня-тян! И никому – слышишь – никому не будем нужны с нашим космосом!
- Что ты несёшь, Мацумото?!
- Молчи. Иди сюда.
Неловко ступая в темноте, Таня приблизилась к койке Мацумото. От японца пахло горьким и кислым, нездоровьем и тоской. Он сильно обнял девушку, притянул к себе так, что ей стало трудно дышать. Таня неловко обхватила его за плечи и прилегла рядом. Японец был горячим как печка, его трясло.
- Парящих жаворонков выше
Я в небе отдохнуть присел -
На самом гребне перевала… Понимаешь, Таня-тян – это мы на самом гребне перевала так далеко, что и вообразить невозможно. Что я скажу, когда увижу Киото, если решусь когда-нибудь снова увидеть его? Иттэ кимасу, да?!

Мацумото перешёл на японский, и Таня перестала понимать его горячечное бормотание. Она чувствовала, что другу плохо и лекарство, которое он выбрал, не могло его исцелить. Повод для тоски не казался ей настолько серьёзным – ведь Даймару остался жив и раскаялся, и за время обратного пути наверняка сможет искупить вину. Пока человек жив, всегда можно что-то исправить. И Земля их дождётся, десять лет не полвека. «Всё будет хорошо!» как заведённая повторяла Таня и гладила японца по жёстким, мокрым от пота волосам, подстраивала дыхание такт-в-такт, обнимала, как обнимают наплакавшихся детей. Потихоньку унялась дрожь в сведённых мышцах, измученное тело отяжелело и обмякло – Мацумото уснул, но и во сне он не выпускал Таню, притягивая к себе, стоило ей пошевелиться. Лежать на узкой и жесткой койке в неудобной позе вскоре стало тяжело, не получалось ни вывернуться ни задремать. Таня терпела сколько могла, потом начала потихоньку ворочаться, надеясь выскользнуть из объятия и вернуться к себе. Она боялась, что, очнувшись, японец долго не простит ей собственную слабость. А насчёт «мультиков» придется поговорить с ним на трезвую голову, воззвать к разуму, в конце концов дать выговориться – не может быть, чтобы Мацумото не смог справиться сам, без этой дряни. Неуклюже повернувшись, Тане наконец удалось свалиться с койки, попутно задев выключатель. Вспыхнул свет.

Таня увидела Мацумото – сонного, мятого, смешного. Со следом от подушки на припухшей щеке, с мешочками под глазами он выглядел удивительно трогательно и долго не мог прийти в себя, по-детски протирая кулаками глаза. Потом заметил девушку, на секунду сверкнул улыбкой, но тут же нахмурился:
- Уходи! Тебе нельзя здесь находиться!
- Всё в порядке! Тебе снился дурной сон, но теперь всё хорошо, - улыбнулась Таня.
Мацумото вскочил с постели:
- Что хорошо?! Посмотри на себя, сумасшедшая! Где твоё лицо? Посмотри, ну!
Он с силой рванул Таню за плечи, разворачивая к зеркальцу в стене. Девушка пожала плечами:
- Это просто ожоги, ничего страшного. Они уже зажили. Очнись, с каких пор тебя волнует моё лицо?
- Меня уже ничего не волнует, - японец скрипнул зубами и склонился в церемонном поклоне. – Приношу извинения за свою непростительную несдержанность, Таня-сан. Если это возможно для уважаемой – покорнейше прошу оставить меня наедине со своими мыслями.

Таня рванулась было потрясти за плечи этого упрямца, но ледяной взгляд японца остановил её. Ничего не оставалось, кроме как покинуть отсек. Она достала комм – времени было почти четыре. Но каков клиент… Понятно ведь, что ему чертовски хреново, страшно, стыдно, что из-за клятого Даймару он мучается как из-за родного брата – а обратиться к психологу не судьба?! Не хочет с подругой говорить – есть Эли Венизелос, марсианин во втором поколении, штатный корабельный душевед, зануда, но, в общем, совсем не плохой человек. Он навещал её после ранения, но тогда не хотелось беседовать, а сейчас Таня сама думала сходить к нему после старта, поработать со страхом смерти, разыграть драму, а заодно посоветоваться насчёт Мацумото. Это ж надо – родного друга понимать так же плохо, как мохнобрюхих гусениц с чужой планеты. Японец ведь явно хотел её выпроводить, обидеть, оттолкнуть – а во сне цеплялся, как повешенный за верёвку. Далось ему её лицо – можно подумать, ни разу не видел, как собирают физиономии, только плати. Таня почувствовала, что и вправду обиделась на Мацумото – есть проблемы, значит надо решать проблемы. А «мультики» - зло, в лучшем случае они отвлекают, а в худшем – мы имеем то, что имеем. Расслабился человек, отпустил себя, потом психовать начал... не учудил бы чего. Вот дура! Таня развернулась и побежала назад. Минуты три она колотила в дверь отсека, рискуя разбудить соседей по коридору, потом японец наконец открыл дверь – босой, мокрый, в полотенце:
- Что-то произошло? – осведомился он спокойно.
- Нет, просто перепутала двери, - пролепетала Таня и быстро ретировалась – почему-то ошибка её совершенно не огорчила.

Капитан Грин пришёл официально поздравить Татьяну Китаеву и принять рапорт в восемь утра. Донести до него, что будить женщину – варварство, Тане не удалось. Грин поинтересовался, слышала ли Таня о конфликте с ханьцами, и старательно сдерживая рвущиеся эмоции, объяснил – чем больше экспедиция привезёт кварца, тем больше военных кораблей будет у Земной Федерации. Поэтому он настоятельно просит мисс Китаеву подумать – какими способами, не несущими человеческих жертв, можно извлечь кристаллы кварца из проклятых пещер. Таня выдала то, что давно вертелось на языке – задержать отлёт ещё месяца на три. Когда снега стают окончательно, будет шанс отыскать другие месторождения, да и гусеницы в большинстве своём покинут города и спустятся вниз, в долины. Командор возразил, что каждый день промедления может оказаться роковым для Земной федерации. Таня посоветовала не нагнетать панику. Командор начал подбирать убийственные аргументы, но тут вмешалась доктор Лагранж и попросила оставить пациентку в покое.

День прошёл впустую. Таня вяло смотрела Ай-телик, успевший осточертеть ей за время болезни. Хотелось прогуляться, но до выходных об этом лучше было и не мечтать. Мацумото молчал – ни сообщений ни писем, хотя зеленый значок контакта мерцал исправно. Хозяин-барин. Зато забежала Мэй Ли – порадовать, что она перебралась в парный отсек, к Линде Курцманн (да здравствует одиночество!) и поделиться новыми разработками в области гусеничной лингвистики. Словарь на какое-то время взбодрил Таню, но к вечеру она опять раскисла. А ночью снова проснулась от кошмарного сна, из которого долго не могла выйти – в бреду её сдавливало ледяным коконом так, что она не могла дышать. Выслушав жалобы, Катрин посоветовала ей вернуться к себе в отсек, заняться любимой фотографией, хорошо кушать, чаще гулять и не морочить себе голову – от работы она ещё на неделю освобождена. Таня послушалась.

В корабле и в наружном лагере можно было фотографировать вволю. Цифробокс работал на загляденье – прорисовывал кадры до самых мелких деталей, справляясь и с яростным блеском снега и с сумраком коридоров. Наскучив щёлкать пейзажи, Таня взялась за портреты – разнообразие выражения человеческих лиц всегда привлекало её. Мрачный Мацумото старался пореже попадаться ей на глаза, но зато наконец удалось уговорить рыжую Доротею посниматься в трехмерном формате – при всей любви к мультикам и другим сомнительным удовольствиям зеленоглазая Белоснежка оставалась самой красивой женщиной на корабле и волосы у неё – у единственной – были пышнее, длиннее и гуще Таниных. Снег на этих кудрях смотрелся просто волшебно.

В тот же день, когда Таня возилась, обрабатывая на редкость удачную фотосессию, в отсек без стука ввалилась шумная Хава Брох. Непосредственная израильтянка даже не стала делать вид, будто её интересуют погода, обед, приближение весны или милые фотохудожества.

- Танья, федералы с Земли прислали приказ – не откладывать вылет. Им, представьте себе, срочно нужны кристаллы, поэтому Грин получил санкцию – за недоказанностью наличия разума у гусениц, обращаться с ними, как с животными категории «Q».
- Как с шимпанзе или дельфинами? – возмутилась Таня.
- Именно так. Ты знаешь, что значат права категории «Q»?
- Право на гуманное отношение, на защиту жизни, на свободу передвижения… при условии, что они не причиняют прямого вреда человеку.
- Да, Танья! И наши брутальные герои ломанутся в пещеры скопом, включат прожекторы и сирены, а если аборигены решат дать сдачи - начнут палить по гусеницам «для самозащиты» и, по крайней мере, одну пещеру вырежут до последнего червячка. Что потом будет - их не волнует, - сердито констатировала Хава.
- Что будет? – вспылила Таня. – Война с гусеницами, политика «выжженной земли» и катастрофа в итоге.
Хава фыркнула:
- Не всё так страшно. Карательные меры тоже непопулярны – мы живём не в 20 и даже не в 21 веке. Скорее всего, после вычистки пары пещер и обеспечения запаса кварца на десяток кораблей разом – больше Земля просто не успеет построить – сюда придет новая экспедиция. Принесет официальные извинения, пообещает строго наказать провинившихся, вступит в переговоры – язык к тому времени наверняка расшифруют. Гусеницы получат как это… вено?
- Виру, Хава. Виру за убитых родичей, - поправила израильтянку Таня. – И ты даешь хороший прогноз. Потому, что всегда была оптимисткой.
- Нет, мамеле, я реалистка. Про Авалон на Земле и в Системе уже слишком многие знают. Развязать там кровавую баню планетарного масштаба – вызверить «ойкуменистов», «зеленых», марсиан с лунтиками, и в лучшем случае после этого слетит правительство Федерации, а в худшем и сам мистер Кеннеди подаст в добровольную отставку – он у нас конечно пожизненный, но двух провалов подряд ему не простят. Это политика, детка.
- Предположим… - недоверчиво протянула Таня, пытаясь понять, к чему клонит многоопытная израильтянка. – И что ты хочешь мне предложить?
- Я предлагаю не доводить дело до драки. Вылазка – и проблем никаких. Мы подлетаем к пещерам, ты прикрываешь меня с воздуха, я спускаюсь, набираю мешок кристаллов, предъявляю его командору – и пусть наш янки подавится своим кварцем. А у нас с тобой, Танья, появятся доказательства, что с гусеницами можно договориться, не применяя силу. Понимаешь? – глаза у Хавы загорелись, как у кошки при виде рыбы.
- А ты уверена, что гусеницы не сожрут нас вместе с «кожей» или не выставят вон? - осторожно поинтересовалась Таня. – Когда я навещала мохнобрюхих в последний раз, они ни разу не походили на пацифистов. Я уже говорила Грину, что соваться в пещеры сейчас крайне опасно.
Хава усмехнулась:
- Глупости! Как я помню твои отчеты, гусеницы не любят яркого света. Если они не пожелают беседовать, то хороший лазерный фонарь, десяток световых гранат – и у меня будет достаточно времени, чтобы набить мешок. Да, нашим ползучим друзьям это может и не понравиться, но зато они сохранят в целости свои мохнатые шкуры.
- Хорошо! Но есть одно «но», Хава - мы спустимся в пещеры вдвоем. Во-первых я хочу вникнуть, почему гусеницы стали вдруг на людей кидаться, во-вторых… в общем нам нужен третий.
Хава хотела было заспорить, но, глянув на выражение лица девушки, махнула рукой.
- Хорошо, мамеле. Нам нужен третий. Мэй Ли устроит?
- Нет конечно! Она тут же отправится к Грину и как честный член экипажа доложит ему всё до последнего слова. Может быть Мацумото?
Задумавшись, Хава машинально погладила себя по коротко стриженой седеющей голове, и Таня поняла, что японец кажется израильтянке не самой подходящей фигурой.
- Лал Бадшан! Он хороший пилот, надежный напарник и кое-чем мне обязан.
Таня чуть поморщилась – она не любила чрезмерно вежливого и слащавого до приторности индуса, но Хава была права – отличный пилот, пожалуй, лучший на корабле:
- Устроит!
- Катер я возьму под предлогом проведать лагерь на Бриттском море – они как раз вчера выудили со дна морского кальмара, большого как слон и горят желанием протестировать его на разумность. Ты будешь ждать меня где-нибудь к востоку от лагеря, подхватим тебя ближе к холмам. Думаю, повод выйти за пределы охраняемой территории отыщется без труда, – парой штрихов стилом Хава прочертила маршрут и показала комм Тане. - Зато представь, какую физиономию скорчит Грин, увидав мешок кварца?
Таня прыснула в кулак, израильтянка хрипло расхохоталась.
- Когда стартуем, товарищ начальник?
- В семь утра, Танья. Проснешься?
- Без удовольствия. Но «командор прикажет «надо», экипаж ответит «есть»» - вспомнила старую шутку Таня.

Вместо ответа Хава неожиданно обняла девушку, похлопала по спине и быстро вышла. У неё оказались по-матерински теплые руки. И ночью Тане впервые за много месяцев приснилась её родная мама – не элегантная строгая дама, какой дочь её помнила, а совсем простая, в халатике, с волосами повязанными косынкой, рядом с тазом варенья – золотистого, сладкого и тягучего с виду.