Ника Батхен (nikab) wrote,
Ника Батхен
nikab

Category:

Новый рассказ

Мост над Рейной

…Повторяйте на дорогу, не для красного словца:
Если все шагают в ногу, мост об-ру-ши-ва-ет-ся!
А. Галич

С первыми петухами вставать зазорно только лентяям. Но привольная жизнь в Марньо, прибрежном городе, неуловимо похожем на облитый глазурью пирог к Рождеству, располагала к безделью. Разодетые хозяйки здесь не ходили, а шествовали, покачивая белейшими чепцами, отделанными лучшим в провинции кружевом. Мастера и владельцы лавочек щеголяли внушительными брюшками и холеными бородами. И даже грудастые служанки не поспешали, стуча сабо, а ползали, словно сонные мухи. Всякий раз, собираясь поутру на Сытный Рынок, Симон качал головой – он не считал себя чересчур усердным слугой, однако оказывался на месте одним из первых.

Всякий знал – рыбу нужно покупать свежей, ещё разевающей рот. Но дело было не только в треске и макрели – огородники поутру привозили в корзинах свежую зелень, репу, шпинат, кольраби, красный и белый лук, тугие стручки гороха. Молочницы прятали в тени густое, желтоватое молоко, свежайшие сливки и упругую брынзу. Перекупщики торопились освободить крестьян и рыбаков от утомительных грузов, и в суматохе торговли можно было купить наилучшие припасы дешевле дешевого. Чем Симон и пользовался – он был прижимист и старался приберечь хозяйские деньги. Даром, что господин Баризель был богат, как маркиз.

По рядам расторопный слуга бродил с ленцой, нехотя, делая вид, что совсем не интересуется пышной зеленью, нежной форелью и первыми вишнями в аккуратных корзинках. Его провожали взглядами. Отчасти из-за того, что тощий, длинноносый и черноусый верзила в тёмной одежде без галунов и лент, разительно отличался от жителей Марньо. Отчасти – потому, что в свои сорок с лишним Симон все ещё оставался видным мужчиной, способным смутить красавицу. Но скорей всего эти взгляды были вызваны любопытством – господин Баризель редко появлялся на улице, горожанам оставалось удовольствоваться лицезрением личного слуги знаменитого городского мага и предсказателя.

Покупки несколько затянулись – ни одного подходящего омара почему-то не отыскалось в корзинах у рыбаков. Пришлось довольствоваться устрицами и креветками. В птичьем ряду Симон самолично отобрал двух фазанов и четырех каплунов, наказав доставить их в дом господина Баризеля тотчас же, в овощном – долго рылся в похожих на отрубленные головы кудрявых кочанах салата, не забыл и про вишни и про бледные парниковые персики. Господин нынче ждал гостей, надлежало блеснуть столом.

Солнце тронуло желтыми пальцами белые крыши домов. Симон вздрогнул и заторопился – не опоздать бы. Осторожно придерживая корзинку, полную снеди, он шагал по мокрым от ночного дождя булыжникам, сытые уличные коты провожали его недовольными взглядами. На мосту через Рейну – последнем из тридцати, опоясывающих гибкое тело реки от истока до устья – слуга остановился полюбоваться на воду. Быстрое, радостное течение напоминало ему родной Жерминьяк. Мальчишкой он торговал леденцами на мосту Фелиситэ и, когда покупателей не было, мог до боли в глазах глядеть, как мчится к морю река. Жаль, сейчас не оставалось и лишней минуты.

Кухарка, горничная и кучер уже проснулись и гоняли чаи на кухне. От плиты пахло хлебом и душистой корицей. Мальчишка ещё спал, пришлось сдергивать с него одеяло – уже месяц как в доме, а к службе ещё не привык. На скорую руку Симон глотнул молока с коньяком и начал самолично готовить завтрак – точно такой же, как двадцать последних лет он готовил каждое утро. Два яйца пашот, две теплые булочки, ломтик лимбургского сыра, чашка кофе – непременнейше с шапочкой желтой пены. Ровно в восемь утра он тихонько поднялся с подносом по лестнице на второй этаж, поставил завтрак на прикроватный столик, медленно раздвинул плотные шторы и так же неслышно удалился из спальни хозяина. Господин Баризель терпеть не мог, когда его будили, отвлекая от грез.

В девять раздался требовательный колокольчик. Симон поспешил наверх с бумагами - письма, визитные карточки, счета и прочие документы, требовавшие хозяйского глаза. Поднос с грязной посудой он вынес за дверь, сунул мальчишке и шикнул – брысь. Утренние беседы не годились для чужих ушей.
Спальню заливал нежный утренний свет, обводивший золотым контуром мягкие очертания мебели. Господин Баризель в колпаке и ночной рубашке, с седой щетиной на пухлых щеках, походил на безобидного чиновного старичка из тех, что, выйдя в отставку, собирают кораблики из пробок или оклеивают ракушками шкатулки. Он сидел на постели посреди одеял и просматривал письма, не распечатывая – за двадцать лет Симон не разучился удивляться этому дару. Чуть дрожащая ладонь замирала над конвертом, чтобы спустя мгновение отправить его обратно на столик или в мусорную корзину.

- Мэтр Дизаньо не придет нынче. Пишет: подагра, на самом деле завидует мэтру Жюстону – как же, сей доблестный муж назначен ко двору короля. Таак… мадам Сюзетт не пускать на порог – не желаю я разбираться в гулянках её кавалера. Нет, и сливки не брать – лучше смените поставщика, Симон. Братец мой ненаглядный – как всегда, пятьдесят золотых с курьером и конфет для племянницы. Как замужем? Запамятовал… стар становлюсь, совсем стар.

Симон усмехнулся в усы – ясности разума господина Баризеля могли позавидовать многие юноши.
- И ещё, Симон, по-видимому с первыми жаркими днями в Марньо с юга придёт чума. Эпидемия будет умеренная, но все же потрудитесь позаботиться о запасах провизии, фуража, вина и воды. Передайте кухарке, что если ей так приспичило, пусть заводит козу – молоко нам не помешает.

Коротко поклонившись, Симон спросил:
- Посылать ли в муниципалитет?
Господин Баризель покачал головой:
- Рано. Сами придут. Прибегут, как беду почуют.

Мэр Марньо, Себастьян Оденуа, отличался строптивым нравом, был слишком молод для столь почтенной должности и относился к предсказаниям городского мага без должного уважения. Что ж, это будут его проблемы – и, похоже, нешуточные. За двадцать лет Симон научился читать по лицу господина так же легко, как тот узнавал содержимое запечатанных сургучом бумаг.

- Первый человек в городе заразится, когда встанут часы на ратушной площади. Как услышите эту новость – тотчас затворяйте дом.

- Дозволите ли уяснить, господин Баризель? – осмелел вдруг слуга.

Маг неспешно кивнул.
- А всегда ли предсказания сбываются в точности?

- Что за глупости приходят вам в голову поутру, Симон? Конечно. Это последовательность событий, определенная самой природой. Если зерно пшеницы положить в землю, оно даст росток или зачахнет. Если росток взойдет, он вызреет или не вызреет. Если вызреет – станет кормом для птиц или белой мукой. Провидец ощущает моменты наивысшего напряжения сфер, точки поворота судеб…

- Простите моё скудоумие, господин Баризель. Но вот сказали вы «когда встанут часы на ратушной площади». А если сейчас же послать туда часовых дел мастера и проверить механизм – чумы не будет?

С тяжелым вздохом маг возвел глаза к небу:
- Значит, треснет фундамент башни или в механизм залетит птица или какой-нибудь пафосный идиот захочет повеситься на стрелках часов.

- А если…

- Никаких «если» не бывает! – раздраженно произнес маг. - Давайте бриться!

Сконфуженный Симон поспешил вниз, кляня себя за неуместное любопытство. По счастью горбатый маленький брадобрей уже топтался на пороге – неказистый, он славился своим мастерством. Слуга проводил его в спальню, расторопный мальчишка уже тащил таз горячей воды. После бритья Симон помог господину одеться, точнее сменить рубашку на уютный восточный халат и туфли без задников и проводил мага на третий этаж, в кабинет. Поставил на стол тяжелую, поблескивающую изнутри сферу из вулканического стекла, достал с полок фолианты, на которые указал господин, смахнул с них несуществующую пыль и беззвучно удалился, тщательно замкнув за собой двери.

Беспокоить господина Баризеля во время работы категорически запрещалось, не один десяток прислуги за эти годы был уволен за лишний шум, чихание, распевание песенок и даже излишне тяжелую походку. А до заката надлежало расчехлить мебель, привести в идеальный вид парадную столовую, расставить цветы и свечи, приготовить легкий обед и парадный ужин, охладить вина, убраться в двух малых спальнях на случай если кто-то из уважаемых гостей решит заночевать. Споро, но без суеты Симон работал сам и распоряжался слугами, не гнушаясь потрошить рыбу, составлять соусы и чистить бронзовые светильники. Мальчишка так сбился с ног – то в мясную, то в винную лавочку, то к кондитеру, то за новенькой скатертью (оказалось, нерадивая прачка не отстирала пятно) – что уснул прямо в кухне, привалясь к кадушке с тестом тощей спиной. Покачав головой, Симон на руках отнес парня в свою спальню (он единственный из слуг спал один), уложил на постель и заботливо накрыл одеялом. Как-никак не чужой – племянник.

Гости начали съезжаться к шести. В половину шестого Симон с отвращением переоделся – он терпеть не мог голубую, шитую серебром ливрею, пышные как панталоны похабной девицы штаны, белые чулки, башмаки с пряжками и глупейший парик. В такую же ливрею, только зеленую, вырядился и кучер – ему надлежало встречать кареты, открывать двери, принимать плащи и трости. Приглашать отдельного лакея господин Баризель не желал, хотя и мог себе это позволить – он с трудом мирился с чужими в доме и держал вдвое меньше слуг, чем было необходимо. Поэтому в редкие дни приемов кучер изображал из себя привратника, а Симон – мажордома почтенного мага. Впрочем, Баризелю прощали и не такие чудачества.

Первым прибыл вездесущий мэтр Бертье-младший – недавний студиозус долженствующий предсказывать погоду и управлять ветрами в Марньо, но пока что прославленный лишь прыщами и любопытством. Вторым пожаловал прославленный бард мосье Тайан, разодетый в пунцовый бархат с маленькой острой бородкой на красивом лице. Молоденький жонглер нес за ним арфу в золоченом чехле. Третьей – неожиданно рано – объявилась единственная женщина, допущенная на собрание, седовласая и напыщенная ясновидящая мадам Шуайетт. На плече мадам неотлучно сидела живая сова с серебряной цепочкой на лапе. Следом поспел доктор Гизелло, худой и желчный – Симону всегда казалось, что от черной парадной мантии медикуса пахнет аптекой. Затем сварливая перебранка знаменовала визит мэтра Пино и мэтра Сенье – оба занимались алхимией и ожесточенно соперничали, пытаясь то оживить гомункула, то добыть философский камень. Мэр Марньо во время оно испросил у герцога разрешения воспретить почтенным господам магам проводить свои опыты в пределах городской черты – и получил немедленное согласие. Припозднившийся мэтр Виролле, в прошлом неплохой астролог, не так давно отошедший от дел по причине богатого наследства, был соучеником и, пожалуй, единственным другом господина Баризеля. Седого как лунь, глухого и временами заговаривающегося мэтра Мельхиора приглашали по традиции – как-никак старейший маг в округе. Весельчак и жизнелюб мэтр Субиз, бывший приор коллегии магов провинции, вчера проездом остановился в местной гостинице – не позвать его было бы непочтительно. Наконец часы пробили семь, и к подъезду подкатилась последняя карета – прекрасный, словно сказочный сильф, элегантно одетый, распустивший по плечам собственные белокурые локоны, мэтр Жюстон, будущий придворный маг его величества, Короля-Звезды, соизволил пожаловать в гости.

Мальчишка, по этому случаю одетый пажом, легко пробежал по залу, зажигая свечи в хрустальных жирандолях, и исчез за дверьми. Стол уже уставляли закуски – холодная оленина, паштет из соловьёв, гусиная печень в вине, охотничьи колбаски, соленые грибочки из Аржантейля и прочие немудрящие деликатесы. По хорошему бы требовался второй лакей – наливать господам вино, но увы... Невозмутимый Симон собирал тарелки, уносил пустые блюда и вносил новые кушанья, зорко следя, чтобы ни кухарке, ни мальчику не взбрело в голову подслушивать у дверей.

Пока почтенные господа поедали закуски, восторгались молочными поросятами с яблочками в зубах, жареными фазанами и каплунами, фаршированными инжиром, пока розовое вино, пенясь, лилось в бокалы, можно было не опасаться. А вот потом… по гроб жизни Симон будет помнить разъяренную саламандру, призванную однажды мэтром Монтиньяком, и ядовитый огонь, который не заливала вода. Да и беседа о тайной болезни, из-за которой его величество после пяти лет брака все ещё оставался бездетен, могла стоить головы всем участникам спора. Впрочем, средство тогда отыскать удалось, и в розовостенном дворце подрастал малютка дофин, а портреты его старших сестер уже рассылали соседям.

После роскошного торта (честь и хвала кондитеру с улицы Фиалок), подали сыр, ликеры и кофе. Ублаженный просьбами и комплиментами мосье Тайан наконец расчехлил свою арфу и под сводами залы поплыли медлительные и нежные звуки музыки. Пальцы барда порхали над струнами, высокий голос вел причудливую мелодию так долго, что мэтр Мельхиор успел задремать. Но остальные гости и сам господин Баризель были в восторге, аплодисментами они убедили мосье сыграть ещё.

- «Последний опавший лист», - бард снова тронул струны.

От сложного ритма у Симона слегка закружилась голова – ему показалось, что в зале и вправду медленно падают золотистые осенние листья, возглашая хвалу осени. Во время оно мосье Тайан обучался магии мнимых превращений – поэтому, собственно, и был вхож в дом.

- Браво, брависсимо! – поднялась со своего места мадам Шуайетт и сова заухала, откликаясь её словам. – Как жаль, маэстро, что вы в последние годы так редко даете концерты – только в кругу друзей и доводится слышать ваш божественный голос!

- Увы, мадам, - вздохнул бард. – Я аб-со-лют-но не понят публикой.

- Как это может быть, маэстро? – мадам Шуайетт заморгала глазами, вдруг став похожей на свою фамильярку.

- Вас обожает публика, - сдобным басом вклинился в разговор мэтр Субиз. – Помнится, я летал на воздушном корабле из самой столицы, глотал дым и болтался в облаках, как извините, бабочка, лишь бы услышать ваш «Вечер над Рейной».

- Да, обожает... сборище безграмотных идиотов. Богатеи, смыслящие в музыке столько же, сколько мартовские коты, приглашают меня к себе на вечера, чтобы отплясывать под мои песни, а потом хвастаться «У меня пел сам Тайан». Поклонницы норовят оборвать все пуговицы с камзола и прижаться к груди худосочными прелестями. Не поверите, приходилось выставлять их из гостиничных номеров – одна сумасшедшая даже поднялась ко мне на веревке! – не без самодовольства поведал бард, и выждав, пока общество сочувственно покачает головами, продолжил. – Но не это самое отвратительное.

- А что же? – узкие ноздри мадам Шуайетт вздрогнули от любопытства.

- Когда я был молод и глуп, то имел неосторожность сочинить две-три скверных похабных песенки – про нижнее бельё извините шлюх в борделях разных стран, про союз девяти пьяниц и ещё одну, о которой даже рассказать непристойно. Ну так вот – на каждом, понимаете, на каждом концерте находился какой-нибудь дурно воспитанный кретин, который начинал требовать с меня именно эту мерзость. Не классические баллады, не сирвенты или рондели… - публика быдло, и вкусы её подобны вкусам свиней, не разбирающих пищи.

- О, как я вас понимаю, мосье, - взволновалась мадам Шуайетт. – Четыре года назад, перебравшись на жительство в Марньо, я хотела нанести визит мэру города, Себастьяну Оденуа и его супруге. Что же вы думаете – хамоватый лакей сообщил мне – мне, ясновидящей – что супруги совершают морскую прогулку и неизвестно когда вернутся, в то время как эти двое преспокойно обедали. А вечером ко мне прибежала служанка с заказом от госпожи мэрши на… любовный декокт. Ко мне!!!

- Я считаю, что городу вообще не повезло с мэром, - господин Баризель поднялся со своего места и взяв бокал приблизился к говорящим. Синяя мантия придавала магу величественный вид, вышитая серебром шапочка смотрелась короной. – Позапрошлой весной я узрел – будет буря, которая вызовет разлив Рейны. Вода затопит прибрежные огороды, смоет лодочки рыбаков, не исключены жертвы. Я лично навестил господина Оденуа, поведал ему о бедствии – и что же вы думаете? Этот самоуверенный баран заявил, что предсказания антинаучны и куда больше, чем словам, он доверяет барометру – и показал на какой-то громоздкий механизм вроде часов.

- Я слышал о таких приборах в университете, - робко встрял мэтр Бертье. – Их изобрели на Островах и барометры действительно предсказывают погоду не хуже магов.

- Чушь какая, - отмахнулся господин Баризель. – Самая точная наука это магия. Тем паче, что разлив в конце марта действительно был – а бессовестный Оденуа даже не извинился. Этим летом в город придёт чума – кстати, будьте настороже, коллеги – думаете, я ему сообщу?! Пусть приходит и плачет у меня под воротами.

- Простолюдины не умеют ценить добро и испытывать благодарность, - голос доктора Гизелло походил на карканье ворона. - Предложи ему спасение даром – он плюнет тебе в лицо, потому что сочтет доброту слабостью, и хорошо если дело закончится лишь плевком. А помани панацеей в золоченой бумаге за безумные деньги – станет целовать руки и ползать в грязи. Merde! От чумы есть прекрасные средства – уксус четырех королей, бальзам святой Вероники, «зеленый суп», свинцовые примочки и камфарные компрессы. Но толпе нужны «особые предохранительные египетские пилюли» и они – больные вперемешку со здоровыми – толпятся у дверей шарлатанов.

Мы с коллегой Мендозо разработали прохладительную тинктуру на основе вытяжек десяти трав. В сочетании с холодными обтираниями и умеренным кровопусканием оно исцеляет не менее семи больных из дюжины. Я опробовал метод в столице, когда эпидемия охватила тюрьму – все висельники, которых я пользовал, дожили до петли. А коллега Мендозо, видите ли, не мог спокойно смотреть на страдания малых сих. Когда чума вспыхнула в Во-сюр-Мер, он с женой – святой дурой – поспешил туда, запасшись всеми нужными травами. Он выхаживал больных, даром раздавал им лекарства, вскрывал чумные бубоны, менял повязки, пока жена составляла тинктуры и стирала гнойные простыни. Тупые крестьяне решили, что Мендозо приехал отравить их, - и стоило двум больным старикам скончаться, как они заперли доктора вместе с женой в хижине, обложили дровами и подожгли вместе с лекарствами. С того дня я зарекся лечить бесплатно и помогать простолюдинам из альтруизма. Только деньги способны заставить быдло уважать своего врача.

- Полностью согласен, коллега – только деньги. Если я просто явлюсь во дворец и скажу «Ваше Величество, звезды сулят несчастье красивейшей из ваших дочерей», кто-то меня послушает? Могут в кутузку упечь, а то и обвинить в покушении, - огорченно заметил мэтр Виролле.

- Что за несчастье, вы говорите? – в голубых глазах красавца Жюстона вспыхнули хищные огоньки. – Какой именно из принцесс? Уточните, прошу вас!

Смутившись, Виролле отхлебнул из бокала и поперхнулся вином. Гости молча ждали, пока астролог прокашляется.
- Не скажу в точности, уж простите. Составлял гороскоп на днях… так, поразвлечься на досуге хотел. Заметил, что Сатурн входит в знак Девы, сверил Плутон – а потом оно как-то само сложилось. Несчастье для прекраснейшей девы королевского дома. Она потеряет лицо.

- Непонятное вы что-то глаголете, - пожал плечами мэтр Субиз. – Как может принцесса потерять лицо? Быть опозоренной? Так старшей девице одиннадцать лет, младшей восемь, до амурных маханий они ещё слишком юны.

- Например, переболеет оспой. Неудачно упадет. Волосы загорятся от свечи. Поверьте, коллега, вариантов масса, - заявил доктор Гизелло. – Потерять лицо в общем легко, а восстановить его вряд ли возьмутся даже лучшие маги-целители.

- Говорят, их матушка в юности были того-с… шалунья, - проскрипел проснувшийся мэтр Мельхиор. – Как объявит их Величество принцесс бастардами, как затребует развода у Папы, крови прольётся, слез будет… хрр… хррр…

- И не просите! – под испытующими взглядами коллег мадам Шуайетт вжала голову в плечи, её сова свирепо заклекотала. – У меня нынче женские очищения, в эти дни дар дает сбой.

Стоящий у дверей Симон усмехнулся в усы – у такой старухи очищений уже лет десять нет. Опозориться боится перед почтенным собранием. А вот наш господин Баризель ничего не боится.

По щелчку пальцев предсказателя слуга поспешил в кабинет и принёс оттуда шар вулканического стекла, накрытый по обычаю бархатным покрывалом со звездами. Установив его на столике у камина, поклонился и застыл. Господин Баризель жестом попросил тишины, затем тяжело опустился в кресло, откинул покрывало, сжал пальцами темную поверхность шара, закрыл глаза. Стало слышно дыхание каждого гостя, треск фитиля каждой свечи, шорох песка в старинных песочных часах. Напряжение в воздухе нарастало, маги сдерживали и мысли, чтобы не помешать предсказанию. Наконец осунувшийся, постаревший за считанные минуты предсказатель откинулся на спинку кресла. Слуга подал господину бокал сладкого вина, помог напиться и утер пот со лба. Гости ждали.

- Да, ты прав, Виролле. Через три дня, ровно в полдень беда настигнет прекраснейшую деву королевского дома. Жерминьякская Дева Мария, отлитая из византийской бронзы самим Леонардом Святым, упадет в Рейну, а когда вытащат, окажется, что лицо статуи безнадежно испорчено. Крестный ход в день Сердца Иисуса пройдет от рабочих кварталов по мосту Фелиситэ. Фанатики как всегда понесут в середине колонны Деву Марию, украшенную цветами. Мост обрушится вместе со статуей и толпой. Ровно в полдень, с первым ударом колокола церкви Сен-Мар, да-с…

- А принцессы? – нетерпеливо прервал Баризеля озабоченный мэтр Жюстон. – Грозит ли опасность их высочествам?

- Да. Влияния Сатурна избежать не удастся. Какая-то редкая болезнь испортит кожу лица старшей дофине, отложив её замужество. Бедняжка прольёт много слез, их величества изведут массу средств, но исцеление наступит лишь после свадьбы…

- Если кто-то из женихов согласится взять в жены уродину, купившись на предсказание, - съязвил мэтр Пино.

- Приданое все окупит, - заспорил мэтр Сенье. – Дядя нашего короля на горбунье женился – лишь бы корону надеть.

- Мне жаль статую, - вздохнул мосье Тайан. – Она так прекрасна в своей отделанной мрамором нише, сияющая при свете сотен свечей. И этот взгляд…

- Может послать письмо в магистрат Жерминьяка или к епископу? – снова влез в разговор мэтр Бертье. – Предупредить людей, отменить крестный ход? До города два дня пути, гонец успеет добраться. Ведь предсказание лишь предсказание. Мне случалось говорить морякам – «будет ветер», а наутро они ругали меня за штиль.

- Отменить крестный ход в день Сердца Иисуса? – рассмеялся мэтр Субиз. – На такое не пойдет и король! Фанатики способны разорвать в клочки любого, кто встанет у них на пути.

- Написать в магистрат? – возмутился мэтр Пино. – Можно подумать, эти темные люди, эти варвары станут вас слушать. В голодные годы они сами бегут к гадателям, в сытые не поверят и ангелу, что усядется на подоконнике кухни с благою вестью под крылышком.

- Предсказание лишь предсказание? – от возмущения пухлые щеки господина Баризеля налились кровью. - Мост рухнет в полдень, с первым ударом колокола, а иного и быть не может. Мальчишка, чему вас только учили?!

- Зачем вмешиваться в события, если вас никто не просил вмешиваться? Зачем отнимать у смерти косу? – скрипучий голос мэтра Мельхиора неожиданно для гостей обрел былую звучность. – Долг мудрых – достойно нести груз знаний, не касаясь суеты мира. Всякой рыбе предначертан свой путь между волн, всякой птице – дорога за облаками. Бесполезно сопротивляться предназначению, можно лишь исполнять свой долг. Предсказание истинно, мост обрушится, это говорю вам я, Мельхи… хррр… хрр…

- Нам остается лишь скорбеть о погибшей красоте, - подытожил мэтр Жюстон и поднял бокал, приглашая гостей выпить. – С каждым уничтоженным предметом искусства мир беднеет. Нынешние недоучки – разве они способны создать шедевр, почувствовать тонкую прелесть истинного совершенства. А ведь они получили образование, их учили смотреть и думать. О грубых простолюдинах и говорить нечего. Вот ты, малый!

Вырванный из размышлений Симон увидел, что элегантный жест мэтра Жюстона указывает ему в грудь.
- Скажи – только честно скажи, - ты жалеешь, что красота погибнет? Что изящное личико нашей дофины изуродуют гнусные прыщи? Что статуя работы величайшего мастера будет непоправимо испорчена? Отвечай!

- Нет, – твердо сказал Симон. – Нет, не жалею.

- А ведь это лучший простолюдин из мне известных, - вздохнул господин Баризель. – Двадцать лет он у меня служит, и двадцать лет не могу на него нахвалиться – как усерден, как расторопен. Однако… им не дано, увы. Ступайте, голубчик, прикажите-ка ещё вина. Да смотрите, не экономьте!

Симон лично спустился в подвал за бочонком шато и разлил его по графинам. Велел кухарке порезать ещё сыра и фруктов. Проследил, хорошо ли накормили кучеров и лакеев, передал, что скорей всего через час господа начнут разъезжаться. Разнял пьяного до изумления мэтра Субиза и хватившего лишку мосье Тайана – жизнелюбивый маг сперва упросил барда спеть «те самые, скверные песни», а затем заявил, что это шедевры, на голову выше всего сыгранного за вечер. На руках отнес в карету мэтра Мельхиора – бедняга даже не проснулся, только легкое колыхание ноздрей свидетельствовало – старый маг жив. Проводил в малую спальню мэтра Виролле – старые друзья сговорились следующий день провести вместе, посвятив его изысканиям и беседам. Приказал сонному мальчишке и подозрительно раскрасневшейся горничной навести порядок в большой зале. Самолично отвел в покои господина Баризеля, помог ему раздеться, подал колпак и ночную рубашку, спустился в кухню за молоком с коньяком и сахаром – без него мэтр не засыпал.

…Крестный ход Иисусова Сердца был, наверное, самым торжественным из ежегодных шествий Жерминьяка. За полгода молодые девицы шили новые платья, родители справляли костюмы мальчишкам и белые венки девочкам. Цеховые умельцы изготавливали огромные, разъятые, полыхающие плюшем и бархатом сердца. Вышивальщицы готовили лики святых на огромных полотнах, чтобы нести над толпой. Лучшие запевалы бедных кварталов заливались соловьями, кутались в шарфы и глотали сырые яйца, готовясь петь гимны в честь праздника. Уличные торговцы запасались пирожками, колбасками, леденцами и лентами – мало кто после шествия отказывал себе в безобидных удовольствиях. Маленький Симон шел, держась за руку матери, Лизон спала в платке на груди, Мартина цеплялась за другую руку. Толпа пугала детей, но все равно было весело. От пышных, клетчатых юбок матери пахло лавандой и свежестью, её бледное лицо светилось гордостью за отца – папаша Симон в числе самых сильных мужчин, что вместо лошадей впрягались в повозку Жерминьякской Девы. После крестного хода был долгий молебен, стоило труда не заснуть и не намочить штанишки с усталости. Но зато потом вся семья собиралась у очага, и всего было вдосталь – и угля и хлеба и супа и даже мясо доставалось по кусочку всем малышам. Довольный отец, пропустив рюмочку, играл с детьми в «ерунду» и смешно морщился, получая картами по носу. В соседних домах тоже весело светились окна, слышался смех, отовсюду пахло едой, перебивая острую вонь нищеты. В этом году Лизон с дочками непременно отправится на крестный ход. И папаша Куто с чадами и домочадцами. И старуха Фантина с корзинами леденцов и внучатами, так похожими на цыганят. И Мария, Мария… двадцать лет горестей и труда не испортили строгую красоту, не погасили блеск глаз, не проредили косы.

Полночи Симон вертелся на постели, словно в матраце поселились клопы, вставал, прикладывался к кружке с водой и снова ложился. Впервые за двадцать лет он был растерян. Долг слуги, честного слуги, смолоду вышколенного в приличном доме, велел одно. Сердце требовало другого. Он, Симон, всегда поступал по правилам, жил как надо, на редких исповедях каялся лишь в гордыне и мелких мужских грешках. Мало ли что где рухнет, мало ли кто погибнет, каждый день смерть срезает свой урожай. Вот господин же не спешит доложиться мэру сытенького Марньо о подступающей эпидемии. Да и что он, простой человек, может сделать, когда мудрые и великие объявили: бесполезно сопротивляться предначертанию, предсказание истинно!!!

Когда серое утро, колыхаясь, ввалилось в спальню господина Баризеля и разбудило его, знаменитый предсказатель нежился в постели дольше обыкновенного – вчерашний прием утомил его. Булочки успели остыть, впрочем есть мэтру не хотелось. Предусмотрительный слуга вместо горячего кофе подал чашку холодной простокваши и бокал разведенного сока – и то и другое маг выпил с жадностью. Протянув руку к колокольчику, он заметил – на столике лежит маленькая записка. Неумелым, округлым почерком было выведено «Вынужден отлучиться на неделю по семейным делам. Вычтите из жалованья. Простите. Симон».



* * *

Прихожане собирались на шествие с вечера. В закоулках стучали молотки, раздавалась веселая перебранка – молодые рабочие спешили доделать платформы и повозки и водрузить на них аллегорические фигуры, женщины украшали цветами борта и подкалывали разошедшиеся стыки тканей. При свете свечей корпели над платьями девушки – завтра придется каяться в тщеславии, но сегодня надо приложить все усилия, чтобы украсить наряд. Матери пекли прянички в форме сердец, покрывали тесто красной глазурью – если освятить их у Девы, то они исцеляют любые детские хвори. Отцы до рассвета читали молитвы по четкам, дабы выпросить благополучие дому и домочадцам. Старухи довязывали шарфы – если прикрепить красный шарф к повозке и пройти за ним крестный ход, а потом подарить врагу, то вместе с ним подаришь свои несчастья. Кое-кто из семей пригласил деревенских родственников поглазеть на шикарное зрелище – и крестьяне - загорелые, черноусые, похожие на монахов в своей темной одежде, - спозаранку толпились у порогов домов, глазея на приготовления.

Когда колокол Сен-Ройяль прозвенел поутру, начали собираться колонны. Цеховые и церковные старосты обходили толпу, нещадно выгоняя всех обжор, пришедших на крестный ход с замасленными от сытной еды губами и пьяниц (ими считались все, от кого хоть немного несло вином). Тех, кто был слишком бедно одет отправляли в конец шествия – нечего портить вид, нищим девочкам и девицам выдавали одинаковые венки из бумажных цветов, дряхлых стариков усаживали в телеги. Монахини из консерваториума в окружении воспитанниц-сироток уселись в большую платформу, оформленную под лодку, и высокими чистыми голосами запели «Славься!». Глядя на вдохновенные личики, обтянутые черными платками с белой каймой, многие плакали.

Шли кварталами и цехами – отдельно кожевенники и портные, отдельно кормилицы, отдельно сапожники, тряпичники, нищие, продавцы сладостей, цветочницы и кружевницы. Когда все опоздавшие подошли, на всех платформах установили сердца, ангелов и фигуры святых, верующие построились, а грешников отделили от агнцев, двадцать самых сильных мужчин подогнали к дверям Сен-Ройаль белую, сплошь увитую розами повозку, а ещё двадцать на руках вынесли из храма Жерминьякскую Деву. Святой Леонард, король-художник, завещал, чтобы статуя стояла в самой скромной церкви города, в самых бедных кварталах. И лишь раз в году сильные мира сего получали возможность лицезреть Деву в сияющем золотом и парчой, пышном храме Сен-Мар.

На великолепном белом коне прибыл сам епископ, за ним – священники из Старого Города и одетые в красное мальчики-служки. Подоспела и городская стража – с алебардами, в начищенных песком кирасах и круглых касках с плюмажами. Все кроме святых отцов преклонили колени. Молитва – и ход пошел. С громогласным пением гимнов живая змея поползла по узким улочкам бедных кварталов. Голодные, изъеденные беспросветным трудом лица сияли, молитвы и клятвы звучали так искренне, легкие облака проплывали над толпой, словно божьи посланцы. Счастливая и гордая Лизон, сестра Симона, тоже шла – совсем близко к повозке Девы. Старшая, уже просватанная дочка, несла на руках самого младшего из братишек, двое мальцов постарше цеплялись за мать. А отец – широкоплечий, могучий – тащил повозку с другими отцами, пот пропитал его курчавые волосы.

Крёстный ход распрощался с кварталом Сен-Ройяль, прошел улицей Праведников, мимо Сиротской церкви и огромного каменного креста Верных рыцарей, миновал Коровий квартал, тюрьму, рынок… Перед мостом Фелиситэ, перегораживая дорогу, стояла большая подвода с дровами – то ли лошади заупрямились то ли заклинило колесо. Пара длинных стволов соскользнула с телеги прямо под ноги страже. Высоченный худой, усатый крестьянин в темной одежде и большой широкополой шляпе бестолково метался то к коням, то к бревнам, ахая и хватаясь за голову. «Вот незадача-то, господи, вот незадача. Ну, миленькие!». «Миленькие» - пара бурых широкогрудых арденнов - явно нервничали, настороженно ржали, вскидывая тяжелые головы, переступали копытами, но с места трогаться не спешили. А толпа напирала. Задние спешили пройти вперед, не понимая, почему передние остановились, передние готовы были шагать напролом. Заглушая первые стоны, над толпой гремел гимн «Стелла марис». Стража, бледнея, скрестила алебарды.

- Стоять! Стояяяять! – рявкнул рыжебородый капитан – ему яснее других стало ясно – ещё минута и крестный ход пойдет прямиком в Рейну. Он стукнул в грудь первого кто стоял перед ним, второго. – Передай дальше - остановились! Три шага назад!!!

Не иначе помогла Дева – волна прокатилась по колонне, крестный ход замер. Сбитые с толку, вырванные из молитвенного полета люди, наливаясь гневом смотрели на дурацкого босоногого мужика, тяжело нагруженную подводу и испуганных лошадей. Из первых рядов полетели огрызки яблок, огарки свеч, с обочины кто-то швырнул первый ком грязи, за ним второй. Ближний стражник кольнул мужика алебардой и, бранясь, приказал убираться. Подоспевший капитан подкрепил просьбу тычком в лицо.

Симон поднялся, сплюнув зуб вместе с кровью и горькой обидой. Впрочем, слуга не ждал благодарностей.

- Подсобите, братья-христъяне! – униженно загомонил он. – Видите, беда-то какая – лошадушки встали, дровишки сыплются, никак мне подводу-та не развернуть. Я бы рад бы убраться – да никак не могу!

- Куда тебя понесло, дурака! Первый день что ли на свете живешь?! – капитан отвесил Симону ещё одну оплеуху и махнул страже. – Айда!

Крестьянин, приседая и крестясь от страха, выпряг лошадей. Восемь дюжих стражников, покраснев от натуги кое-как развернули подводу. Раздались крики «Браво», мальчишки свистели и улюлюкали. С трудом удерживая арденнов за узду, крестьянин подвел их к передку подводы, приподнял оглоблю, заботливо похлопал «миленьких» по спинам – и тут грозно и мощно, чтобы слышно было на самых дальних улочках города, ударил большой колокол Сен-Мар. «Амен!!!» единым духом возгласила толпа.

Никакая узда не удержала бы в эту секунду тяжеловозов. Перепуганные кони с места понеслись вскачь – вперед, только вперед, по отполированным временем серым плитам Фелиситэ. Подкованные копыта стучали в едином ритме, грохоча, словно части жуткого механизма. Старый мост содрогнулся, как умирающее животное, завизжали, лопаясь цепи, которые держали пролет. Миг – и замшелые камни свода посыпались в Рейну…

Предсказание сбылось. Мост рухнул.
Subscribe

  • И ещё две философических истины

    Если меня раз за разом прокалывают с обязательствами и обстоятельствами, следует осмотреть себя и свои дела - возможно я сам\а достаточно неаккуратна…

  • И кстати

    Оч ценная штука по мотивам поста и дискуссий на тему поста. _Требовать_ от другого человека, чтобы он изменил свое поведение - значит топтаться…

  • Человек и действие

    По мотивам Эволюции, постов про отношения и значимость. Благо ИМХО принцип переносится на все области человеческого взаимодействия.…

promo nikab январь 25, 2019 07:55 106
Buy for 200 tokens
Что я умею делать: Журналистика. Опубликовала более 1000 статей в журналах «ОК», «Шпилька», «Психология на каждый день», «Зооновости», «Наш собеседник», "ТаймАут", "Офис Магазин", «Мир Фантастики»,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments