Ника Батхен (nikab) wrote,
Ника Батхен
nikab

Categories:

Красная глина (полная версия)

Годину бедствий предвещает особенная пора. Колосья наливаются золотом, сети полны тяжелого, шустрого серебра, ветки ломятся под весом спелых плодов. Коз – видано ли? - коз, словно варшавских пани, этим летом кормили сливами и абрикосами, доили с них сказочное молоко, чистые сливки. Коровы телились двойнями, овцы ягнились тройнями, женщины рожали легко – горластых, крепких мальчишек со сжатыми кулаками. Жить бы и радоваться в году 5679 от сотворения мира и втором от Революции… да кто ж даст жить бедным евреям? Местечко Озаринцы с весны брали трижды – красные белые, жовтоблакитные, злые как казаки и голодные как диббуки.

Три раза община давала откуп – табаком, пейсаховкой, мясом, потерявшими цену ассигнациями и золотыми червонцами. Три раза собирались в синагоге благодарить за спасение от лютых хищников. И в канун праздника Кущей напасть явилась в четвертый раз.

- Комец-алеф – о, комец-бейс – бо, комец-гимель – го… Не ленитесь, мальчики, повторяйте за мной!

Задумчивый реб Хаим ходил по классу, похрустывал пальцами, поправлял без нужды очки. В седеющей бороде его застряли крошки махорки. Сопливые ученики жались к печке, на разные голоса выпевая азы алфавита. Мальчишки постарше корпели над книгами, переписывали священные буквы на оберточную бумагу, заучивали наизусть толкования. Кто-то щипал соседей, плевался горошинами из трубочки, дразнил котенка, украдкой чесал болячки, показывал язык дурачку Ицке – младшему брату почтенного раввина. Занятия в хедере шли своим чередом, вот только дети были бледны, худо одеты и вздрагивали от резких звуков. С ночи стреляли по обоим берегам Немийки, бой шел за старую крепость, возведенную невесть какими панами в давние времена. Поутру потрепанный белогвардейский отряд проскакал через местечко – оставалось дождаться новых хозяев.

- Хватит баловаться, Залман! Скажи, из чего был сотворен Адам? – учитель остановился перед рыжеволосым юнцом и отнял у него трубочку.

- Из земли, ребе, – пробормотал мальчишка.

- Из какой земли? – уточнил раввин.

- Из святой, - прошептал Залман.

- Боже мой, властелин мира! Этот невежда через три месяца выйдет к Торе! Дай мне не дожить до позора, - реб Хаим воздел к потолку руки. - Лейба, из какой земли был сотворен Адам?

- Из мокрой, - захлопал глазами чумазый Лейба.

- Почему, мудрец ты хеломский?

- Потому что из мокрой легче лепить.

- Тише, дети! Тише, кому сказал! Янкель, надежда моя, из чего был сотворен Адам?

Белобрысый, прозрачный до худобы Янкель брезгливо оглядел соучеников:
- Адам был сотворен из красной глины.

- Почему же? Объясни, пусть эти лентяи слышат.

- Потому что секреты священного языка таятся в его корнях. Адо'м – красный. Дам – кровь. Адама' – земля, породившая Ада'ма. Красная глина дарует плоть, а Господь наш вдыхает жизнь, – скучно ответил Янкель. – И не надо меня хвалить, я все равно не буду раввином.

- Кем же ты будешь с таким умом? – вздохнул ребе.

- Большевиком, как Дора и Берл. Построю новый, счастливый мир!

Раввин потянулся было отвесить затрещину бессовестному мальчишке, но не успел.

- Беда, реб Хаим, беда пришла! Бегите до синагоги! – в перепуганной, потерявшей парик бабе, пинком отворившей дверь хедера, трудно было узнать красавицу Малку, жену богача Фельдмана, владельца единственной на округу водяной мельницы. – Бандиты!

- Они стреляют в людей, Малка? Они хотят делать погром?

- Упаси боже, нет! – женщина замахала руками, отстраняя несчастье.

- Они хотят получить свой кусок власти, ломоть мяса и хорошую водку. А потом придут другие бандиты и выгонят их долой.

- Они хотят наших девушек, ребе! Чтобы мы сами отобрали лучших красавиц, нарядили их, как невест царя Соломона, и отвели к этим мамзерам, к этим бесстыдникам, пусть их матери никогда не увидят внуков.

- Они слишком много хотят. Община не согласится.

- Согласится, ребе! Умирать никому не нравится.

- А твоя дочь, Малка, ходит между девушками, как пава между курицами. И ты пришла просить помощи, потому что без неё сделаешь конец своей жизни?

- Потому что взяв этих, они потребуют и остальных. А потом ограбят, сожгут местечко, порубают живых людей без разбора. Ой, реб Хаим, мы все пропали!

Синагога кишела растревоженным муравейником. Женщины рыдали и заламывали руки за дверью, внутри собрались мужчины, от дряхлых стариков, до безусых парней. Кипели споры, к потолку поднимались витиеватые проклятия пополам с русской бранью. Остановясь на пороге реб Хаим прислушался к говору и не поверил тому, что услышал.

- Прачка Циля больна чахоткой, ей уже все равно.

- Рыжая Зельда гулящая, пусть она отдувается!

- У бешеной Доры два ареста, и каторга!

- Расчехлить пулемет и вдарить по гадам! Из окна синагоги – ннна! Ннна! Их с полсотни сабель, не больше. Осилим!

Хромой Мотя недавно вернулся с фронта и был готов драться дальше. Тощий Берл поддержал его, обещая большевистский отряд в помощь страдающей бедноте. Толстяк Фельдман, услышав про красных партизан посулил Берлу, что тот до конца жизни будет работать на зубного техника. Сионист Осинкер, потрясая буйной шевелюрой, предлагал всем немедленно отправиться в Палестину и основать там прекрасный кибуц. Старый реб Нахман, двоюродный внук того самого ребе Нахмана, посоветовал Осинкеру прогуляться куда как ближе. Реб Хаим протолкался к возвышению синагоги и рявкнул:

- Евреи, шекет!

- Тише! Тише! Наш ребе говорит! - зашумела толпа. Кто-то взвыл, кому-то звучно заехали по затылку – и голоса, наконец, смолкли.

- В Торе сказано – не вноси платы блудницы и цены пса в дом Господа. Мы не выкупим жизни честью наших дочерей, потому что нас это не спасет.

- А как же Эстер, реб Хаим? Как же праведная Эстер, которая стала женой язычника Ахашвероша? Как же Йегудит, соблазнившая Олоферна? Как быть с Сарой, которая вошла наложницей в дом фараона, чтобы спасти Авраама? – старый талмудист говорил кротким голосом, но глаза его были полны сарказма.

- Оставь свои хасидские штучки, реб Нахман! Иаков не стал покупать мир ценой чести Дины, и мы не станем!

- Нас всех убьют, ребе! Будет большой погром, как в десятом году, а жандармов из города не позвать, - портной говорил негромко, но его все услышали. В каждой семье местечка помнили кровавое лето. – Какую цену мы предложим вместо девиц? Что нам делать?

- Твердо уповал я на Господа и он приклонился ко мне, - раздался дребезжащий голос дурачка Ицки. Раскачиваясь и приплясывая, он напевал псалом.

- И он приклонился ко мне, и услышал вопль мой! Мы скажем бандитам, что отдадим девиц – самых лучших, невинных красавиц. Нарядим их как царевен из рода Давидова, одарим золотыми украшениями, устроим шикарное угощение, каким этих засранцев не потчевали и в Одессе… - протяжно возгласил реб Хаим.

- Свинцовым горохом их потчевать надобно да гранатовыми яблоками досыта накормить, - огрызнулся Мотя, приправив речь солдатской бранью.

- Сколько в местечке винтовок, Мотя? Три, четыре? И наган у нашего большевика. И пулемет, как я забыл. Евреи, кто умеет стрелять из пулемета? А что будет, Мотя, когда вас убьют, знаешь?

Фронтовик молча поскреб в кучерявом затылке, сдвинув картуз. Он знал, что местечко подожгут с четырех сторон. И все знали.

- Пообещаем им свадьбу. Но чтобы её собрать, нужно время. Дня два, три, четыре… А тем временем Господь пошлет нам лодку.

- И мы уплывем по Немийке? Все в одной лодке, ребе? Это чудо! – восхитился золотарь Нёма и обиженно всхлипнул, когда сосед ткнул его кулаком в бок.

- Мы выиграем время, шлемиль! Или в Озаринцы придут другие бандиты, или эти заболеют холерой или передерутся между собой или… да, ты прав Нёма, случится чудо. Помолимся, братья, и по домам!

Разговор с атаманом банды стоил реб Хаиму новых седых волос. Оборванцы расположились в усадьбе Рафаловичей, словно у себя дома – пачкали дрянью старинные ковры, подрисовали картинам похабщины, пустили под нож знаменитых боевых петухов пана Юзефа и вертели самокрутки из желтых от старости польских книг. Бородатый жидок в смешном полосатом халате вызвал у бандитов детскую радость, они вволю потаскали гостя за пейсы и потыкали в рот куском сала, прежде чем отволочь его внутрь и бросить к ногам его превосходительства. Славный атаман Войска Винницкого походил на лакея, наряженного в генеральский мундир, но реб Хаим не стал этого говорить. Он смиренно поклонился его превосходительству и покорнейше уточнил – сколько именно девушек желает ясновельможный пан, блондинок, рыжих или брюнеток, только девиц или красивые вдовы тоже устроят его сиятельство и офицеров героического отряда. Нарядить ли красавиц по-еврейски, с плотной фатой и простым белым платьем, или господа жаждут парижского шику? Подать ли к столу шампанского, лимонной и апельсинной водки, приготовить ли гуся со шкварками, судака или барашка? Желаете ли скрипачей, трубачей или старый добрый кларнет? И вы же умный человек, ваша светлость, вы же понимаете, чтобы устроить такой праздник, нужно время, много времени… десять дней… ах, не бейте, милостивый пан, пожалейте седую бороду! Неделю… четыре дня, три! Спасибо, спасибо вам, благодетель, через три дня вы получите такую веселую свадьбу, какой никогда в жизни не видели.

Под промозглым октябрьским дождем местечко нахохлилось как больной воробей. Жались к кустам желтоглазые козы, глодали кору и чахлые веточки, мокли тощие псы, мокла и протекала ветхая крыша хедера. Крытые соломой хибарки впитывали в себя влагу, разбухали и кисли, как тесто, руины панских хором скалились порчеными зубами. Из дома в дом перекатывался женский плач, крики младенцев, заунывные звуки молитвы. Пахло гнилью и прелью, стоячей водой и овчинами. И только дурачок Ицка безмятежно возился в луже, лепил из глины маленьких человечков.

- Гляди, братец! Я натворю защитников, целую армию, чтобы она спасла еврейских девушек. Мы прогоним врагов и отправимся в Землю Обетованную, чтобы встретить Машиаха!

Реб Хаим вздохнул и протянул брату замусоленную конфету. Когда-то Ицхак был лучшим учеником в ешиве, и отец мечтал, что увидит младшего сына раввином, а то и (чем бог не шутит?) цадиком, основателем новой династии. Но в дело вмешалась яростная августовская гроза. После удара молнии Ицка остался жив, но начал заговариваться, видеть духов и мочить по ночам постель. Поэтому раввином стал Хаим, а семейное дело продали на сторону – носатый Хацкель теперь владеет переплетной мастерской и артелью переписчиков тоже. Богу виднее, куда вести и какую судьбу выводить на свитке, сколько невзгод отсыпать и в какую минуту отправить ангела удержать руку с ножом. И как быть с детьми и стариками, матерями и молодыми парнями, ему тоже видней. Местечко, Господи, может спасти только чудо – сколько бы ни гутарили в синагоге, кто согласится купить свою жизнь кровью соседской дочери? Нету в Озаринцах таких бездушных людей! Или есть? Реб Хаиму не хотелось об этом думать.

Куда идут ноги, когда на душе тяжело? Или в корчму или на кладбище. У реб Хаима был свой секрет, своё убежище от докучливых соседей и злоязычной ребецен Соры-Брохи, законной и свирепой жены, да продлит Господь её дни. Высокий как холм древний каменный склеп принца Торы, праведного Иехиеля, сына Иегуды, похищенного ангелом смерти в самом расцвете семнадцатой весны, содержал внутри целую комнату, побольше иных бедняцких хибар. Стены комнаты украшала причудливая резьба, свет проникал через узкие окна в крыше. Там под плитами пола прятали от погромов серебряные меноры и пасхальные блюда, разукрашенные золотом короны Торы. Там же, в огромных каменных корытах, похожих на гробы, хоронили обрывки свитков, мудрых писаний – ни гниль, ни плесень не мешали буквам священного языка истлевать в безмятежном покое. И раввин устав от безрадостных размышлений, приходил сюда помолиться и подумать без лишних глаз. И покопаться в старинных свитках – вдруг отыщется редкостное сокровище? Однажды реб Хаим нашел под грудой трухи потрепанный пражский Майсе-бух и читал дочерям сказки… пока у него были дочери.

Свеча, кремень и плоская фляжка со сладким вином лежали на своём месте, в каменной нише. Реб Хаим зажег свечу, сказал молитву, отхлебнул долгий глоток, неторопливо скрутил и выкурил «козью ножку». Ему было не по себе – беда стучалась в ворота, ангелы бедствий махали крыльями над местечком, метили косяки кровью, выбирая жертву за грех. А душа не болела и шрам от сабли не ныл и руки совсем не дрожали… самую малость разве что, от усталости. Немолодой, битый жизнью раввин лучше многих знал, что справедливости нет, молитвы лишь облегчают муки, и Господь на Сионе не щадит ни праведников, ни грешников. Но порой Он всё же слышит людей – почему бы с облаков не прислушаться к одному старому дураку?

Мерзкий писк раздался из угла – крысы! Здоровенные пасюки возились и дрались между собой, пытаясь поделить сверток заплесневелой кожи. Не найдя ничего лучшего, реб Хаим кинул в них фляжкой. Грохот напугал тварей, они скрылись в щелях. Раввин поднял свечу, чтобы отыскать свое нечаянное оружие, и увидел: в свертке что-то блеснуло. Золото! Мятая цепь, потускневшая от времени, литой медальон, размером с ладонь, исчерченный причудливыми символами и буквами священного языка. Раввин покрутил находку, ощупал её, захотел даже попробовать цепь на зуб, но побрезговал. Возможно, таков божий промысел – желтого металла хватит, чтобы откупиться от банды, они уйдут и оставят Озаринцы в покое. И появятся новые… а защитить народ некому, в смутные времена каждый хищник думает о своей шкуре.

Что же это за украшение? Не мужское, но и не женское, не купеческое и не царское. Буквы выдавлены, надпись не разобрать. Чуткие пальцы раввина пробежались по надписи, нашарили неприметный, но выпуклый комец над «хэй». Щелк – и в руки выпал небольшой свиток, исчерченный быстрым, бисерным почерком, запечатанный перстнем с рычащим львом. Знак колена Иуды. И Иегуды Лива, Махараля из Праги, великого мудреца, однажды спасшего свой народ от истребления. Так вот чьим сыном был юный Ихиель, вот почему львиные морды скалились с резных узоров. Осторожно, чтобы не повредить ветхий пергамент, реб Хаим развернул свиток.

- Я, Иегуда сын Бецалеля, посылаю привет моему последнему внуку! Я умру раньше, чем отпразднуют твое обрезание, и не успею благословить на долгую и счастливую жизнь. Надеюсь, Господь сделает это за меня, пошлет тебе Ихиель, всяческие блага, увенчает чело мудростью, а сердце добротой. Я был хорошим отцом и хорошим дедом, щедро наделил всех отпрысков рода Лив. А для тебя, Ихиель, у меня особенный дар. В Праге сменится множество королей и наместников прежде, чем кто-то решит тронуть пражское гетто, но твой отец взял семью и решил уехать подальше от громкой славы. Если беда постучится в твои ворота, дорогой внук, если взбунтуются воды или вспыхнет негасимый огонь, если свирепые иноверцы взалкают крови отпрысков твоего рода, знай – у тебя есть надежный защитник. Возьми красную глину, смешай с красным вином и красными ягодами, и слепи человека, большого, как дом. Кости сделай из прутьев, а когда они выгорят, залей пустоты свинцом. Облачись, как подобает раввину, надень на шею Золотую печать, а под язык созданию рук твоих положи этот свиток. Трижды прочти слова творения. Поверни амулет треугольником вниз. И зови! Голем может разломать стену и построить её, принести воды из колодца, ступить в огонь, железные сабли тупятся об него и железные топоры выщербляются. Он будет покорен своему повелителю. Но помни, мой мудрый внук – Голем защитник, а не…

Конец записи чуть подмок, буквы было не разобрать, но реб Хаим Лив не стал вглядываться. Он понял главное – Господь решил все же спасти Озаринцы, матерей и детей, сыновей и отцов, увенчанных сединами стариков и прекрасных девиц, едва не ставших потехой для бесстыжих горе-солдат. Осталось разгадать ребус – какие слова Иегуда имел в виду, какую молитву надлежало читать его дальнему, очень дальнему родственнику? Глубоко вздохнув, реб Хаим бережно спрятал медальон на груди и отправился восвояси. У ворот кладбища раввина ждал первый снег – дождь замерз, мелкий пух посыпался из небесной перины, укутывая исстрадавшуюся, грязную землю. Всё замолкло, лишь из кустов шиповника возмущенно чирикали мокрые воробьи. Ай, уснуть бы – и чтоб пушками не разбудило!

Сора-Броха встретила мужа таким свирепым ворчанием, что дворовый пес завыл из солидарности. Она считала, что нужно бежать, пока дороги ещё пусты и все живы, перебраться к сестре в Берестечно или к сыну в Америку. Её раздражала погода, вороватая соседка Ривка, блудная коза Рута и кривая курица Каська, ей хотелось сочных груш, новый парик и ботинки на зиму. Замерзший насквозь реб Хаим кое-как успокоил супругу, пригнал козу, натаскал воды, переоделся в теплый домашний халат и сел читать Пятикнижие. Если Господь даровал тебе суп, у него хватит милости и на ложку. Раввин сжег две свечки, выпил кофейник скверного желудевого кофе и наконец лег спать, целомудренно повернувшись спиной к необъятной супруге… чтобы за час до рассвета разбудить её бешеным воплем: Вайивра!!!
"Вайивра Элохим эт-хаадам бэцальмо"!!! И сотворил Господь человека по образу своему!!!

- Сора, беги к соседям! Скажи, пусть каждый мужчина местечка притащит по ведру угля и ведру глины в лодочные сараи. И пусть готовятся к свадьбе, не скупятся, варят кушанья, наряжают невест вовсю. Кто невесты? Да кто угодно, решайте сами.

Четыре семьи двое суток сидели шиву как по покойникам, оплакивали невест, проклинали их красоту и пышные косы. Мать большевички Доры рыдала молча – дочь пообещала ей, что сбежит, если услышит хоть одно «Шма». У остальных жителей не оставалось на слезы времени. Мужчины носили глину и поддерживали огонь, женщины, высоко подобрав подолы, месили красное тесто. Дурачок Ицка тёрся вокруг, норовя вывести на необожженной ещё поверхности узоры и буквы, понятные лишь ему. Старики перешептывались довольно – наш ребе отыскал путь к спасению, вот увидите! Он выведет нас из пучины бедствий, как Моисей из Египта! Хромой Мотя, послушав бабьи сплетни, исчез из села, словно и не жил. Тощего Берла тоже простыл и след.

Утро свадьбы выдалось ясным. Ночной морозец подхватил ледком истоптанную дорогу, щедрый снег скрыл следы лошадей и человечьего свинства. Голые деревца ненадолго стали походить на невест – разряженных словно куклы, укутанных в белые кружева, зареванных и испуганных. Предупредить девиц никто не предупреждал, они ждали самого худшего и беззвучно поскуливали, держась за руки. Столы накрыли прямо во дворе синагоги, чтобы далеко не ходить. И господа офицеры во главе с атаманом пожаловали точно в срок. Как они прифрантились! Блестящие сапоги, начищенные мундиры, сияющие как звезды пуговицы, холеные усы до подбородков и выбритые румяные щеки. Если б реб Хаим не знал, сколько крови на белых руках, затянутых в лайковые перчатки, он решил бы – с такими файными панами следует водить дружбу. Пошептавшись, бандиты поделили невест – атаман выбрал полную, рыжеватую Голду, из-за которой в семнадцатом стрелялись студент и юнкер, Дора досталась одноглазому капитану невесть какого полка, остальных расхватали чины пониже. Рядовые толпились поодаль, жадно смотря то на накрытые столы, то на неосторожных женщин, явившихся поглазеть на чужое несчастье. Было ясно – стоит веселью как следует разгореться, и оно перехлынет на улицы, не щадя ни старых ни малых. И никакие обещания господ офицеров не защитят Озаринцы.

Печеный гусь уже исчез в ненасытных желудках, рыба фиш таяла, как снег под солнцем. Атаман был доволен и горд, лапая молчаливую, покорную девушку, он упивался властью, завистливыми и ненавидящими взглядами.

- Тост, господа! Я хочу сказать тост! Предлагаю выпить за наших гостеприимных хозяев и их покладистых жен. За красавиц дочерей, готовых скрасить походные будни усталым путникам. И за нас – подлинных защитников Оте… те.. те…

Неумолимый как ангел смерти маленький и худой реб Хаим подошел к пиршественному столу. За узкими плечами раввина возвышалась громадина, похожая на раздувшуюся до необъятных размеров детскую игрушку. Вместо глаз у существа красовались зеленые стекла, вместо зубов – кирпичи. Плечами Голем (это был он, конечно же) доставал до второго этажа синагоги, гулким голосом валил на лету птиц. И препятствий для него не было.

- Видишь этих людей, сынок? – кротко спросил реб Хаим. – Будь так добр, убери их отсюда!

- Их уже нет, отец! – покорно ответил Голем. Грубыми, но проворными пальцами он подхватил одноглазого капитана за шиворот, встряхнул словно крысу, и выбросил прочь, за ограду большой синагоги.

- Что стоите, болваны, огонь! – заверещал атаман и сам выхватил браунинг. Хлопнул выстрел, потом ещё несколько. Голем даже не покачнулся. Не обращая внимания на суетливых людишек, он подхватил за шкирку следующего бандита и раскрутил его в воздухе. На третьего он наступил, огляделся недоуменно и зашаркал ногами по земле, словно мальчишка, испачкавший башмаки.
Четвертого бандиты дожидаться не стали. «По кооооням!» раздался чей-то сдавленный вопль.

Перепуганная кавалькада пронеслась через все местечко. Они спаслись бы, легко отделались, но на самом краю Озаринцев, у кладбищенских плит их уже поджидали. Красный флаг взметнулся в серое небо, затараторили пулеметы, началась жаркая схватка. Кричали кони, раненые откатывались в промокший снег, надеясь на милость победителей. Бандитов не добивали – нет времени. И гнаться за бегущими тоже не стали.

Ошарашенный реб Хаим оглядывался вокруг. Он прожил в Озаринцах сорок семь лет и всегда считал штетл унылым болотом, где коротают век бедняки, трусы и неудачники всех мастей, те, кому не хватило отваги перекроить свою жизнь, попытать счастья. А в этот день он увидел, как распрямляются старики, как слетают платки с поседевших кос и буйных кудрей, как сияют гордостью выцветшие глаза. Кто б мог подумать – беззащитные евреи дали отпор, а насильники и убийцы превратились в обычную падаль! Жители местечка обнимались, пели и даже плакали, реб Нахман пустился в пляс и четверо его сыновей поочередно поддерживали его. Все свои были живы, даже упрямая Дора и Мотя, который хромал теперь на обе ноги. Он вернулись с большевистским отрядом, как две капли воды похожим на изгнанную прочь банду. Но атаманом (командиром, товарищ служитель культа) у них был щуплый лысеющий бессарабский еврейчик в пенсне – здоровенные лбы слушались его беспрекословно, не позволяя себе ни мародерств ни насилия. Грандиозный Голем, перетаскивающий в овраг трупы, засыпающий мертвецов желтым песком, восхитил красноармейцев – неуязвим, бессмертен, не ест, не пьёт, а молитву можно и пережить. Мужики пялились на глиняного человека, самые смелые трогали кончиками пальцев шершавые бока и отскакивали под тяжелым, укоряющим взглядом чудища. У командира разгорелись глаза:

- С такой махиной враз можно добиться победы мировой революции. Пулей в него не стрелишь, ядом не отравишь, любую тачанку перевернет, любой броневик остановит!

- А не развалится по пути? Мир большой, ходить долго, - засомневался кто-то из солдат.

- Пусть попробует, - загадочно ухмыльнулась сияющая Дора, шепнув что-то на ухо командиру. Невесть откуда она успела раздобыть офицерские галифе, кожаную куртку и кобуру, наконец-то обрезала ненавистную косу, и не слушала больше визгливых родительских причитаний. Она не стала говорить с мракобесом-раввином при людях. Для вопросов оставалась долгая ночь. И реб Хаим нисколько не удивился, проснувшись от прикосновения пистолетного дула:

- Просыпайтесь, товарищ служитель культа, есть у нас к вам небольшой разговор. А вы, мамаша, не плакайте, вернем мужа у целости.

Ночной сквозняк не согревал беседу, раввин понимал, что выглядит смешно в своих кальсонах и тапочках. Тусклый огонь свечи озарял молодые лица, отражался в пытливых глазах нежданных гостей. Они думают, что сумеют изменить мир, и ещё не знают цены победы…

- Вы понимаете, дети, что бандиты ещё вернутся? Не одни так другие. Некому будет защитить детей и женщин, некуда спрятаться. Местечко погибнет без Голема!

- Революции он нужнее. Мы экс-про-при-и-ру-ем ваше чудо природы. Как им управлять?

- Просто, - горько улыбнулся реб Хаим. - Сейчас покажу! Сынок, послужишь Красной армии?

Достаточно было одного слова, чтобы незваных гостей окунули в реку или сбросили в темный овраг к тем, прежним. Но реб Хаим считал, что крови пролито более, чем достаточно.

Когда красные ушли из местечка, раввин замолчал. Отказался от похвалы и подарков, перестал вести службы, навещать больных, а затем и разговаривать с соседями. Все чаще соседи видели его вместе с младшим братом, копающимся в грязи, в красной и липкой глине. А по ночам раввин просыпался с криком, пугал старуху жену – ему снилось, что детище рабби Лива… нет, его собственный глиняный сын топочет по полю боя, как пушинки разбрасывая живых людей, убивая всех без разбору. Реки крови становятся глубже и шире, подступают к самому горлу. Защитник, защитник, а не палач!!! А вокруг Озаринцев парит Азраил, бесшумно взмахивает крылами. И просить о спасении некого - Господь уже послал сюда лодку.

Все местечко заразилось унынием ребе. Кто побогаче – похватали детей, пожитки и уехали – в Могилев или Яссы. А беднякам где рады? Понурые женщины молча доили коз и пекли хлеба, мальчишки в хедере перестали шуметь и драться, младенцы плакали по пустякам. Даже в субботу над нарядными столами клубилась тоска, а в шаббатнем вине чудился привкус крови. Только дурачок Ицка улыбался соседям беззубым ртом, подсовывал к дверям глиняных человечков-гойлемов, шепелявя напевал псалмы и обещал, что Машиах уже в пути, и вот-вот явится в штетл.
Его бранили, гоняли, пару раз даже били – не больно, для острастки. И не верили – кто же слушает дурака? Даже если ноги его перепачканы нездешней оранжево-бурой землёй, волосы пахнут морем, а в карманах лежат то финики, то золотистые, свежие апельсины…

Краснознаменный ударный Голем отслужил три недели в составе партизанского боевого отряда. Он наводил мосты, таскал тяжести, разгонял лошадей, повторял за командиром цитаты из Маркса. Он был послушен, грозен и невероятно силен. Но бог войны оказался сильнее. У отряда белогвардейцев нашлась конная пушка и хороший артиллерист царской школы. Детищу рабби Лива хватило прямого попадания в корпус. Его похоронили как человека и дали залп над могилой.

Незадолго до Рождества, винницкие бандиты вернулись в Озаринцы и местечко запылало, подожженное с четырех сторон. Они жаждали мести, горячей крови, но людей почти не нашли – только хромой солдат битый час отстреливался из пулемета, не считая патронов, да старый раввин был растоптан у дверей синагоги. Остальных увел Ицка – ведь Машиах собирает своих.
Subscribe

  • Что делать поэту с маленьким талантом?

    Бывают поэты, которые рождаются гениальными. И как только начинают писать, пишут так, словно бог шепчет им на ухо – Цветаева, Рембо и многие другие…

  • Спич о платных публикациях

    Выбесил меня нынче один «представитель издательского дома» предложивший мне – МНЕ!!! – платную публикацию в своей помойке. Причем цена настолько…

  • Выбор

    Поэзию всегда готовят с кровью – Прозрачной, черной, алой, голубой. Летает Слово голубем над кровлей, Звенит в груди серебряной трубой, Корячится…

promo nikab january 25, 2019 07:55 109
Buy for 200 tokens
Что я умею делать: Журналистика. Опубликовала более 1000 статей в журналах «ОК», «Шпилька», «Психология на каждый день», «Зооновости», «Наш собеседник», "ТаймАут", "Офис Магазин", «Мир Фантастики»,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 30 comments

  • Что делать поэту с маленьким талантом?

    Бывают поэты, которые рождаются гениальными. И как только начинают писать, пишут так, словно бог шепчет им на ухо – Цветаева, Рембо и многие другие…

  • Спич о платных публикациях

    Выбесил меня нынче один «представитель издательского дома» предложивший мне – МНЕ!!! – платную публикацию в своей помойке. Причем цена настолько…

  • Выбор

    Поэзию всегда готовят с кровью – Прозрачной, черной, алой, голубой. Летает Слово голубем над кровлей, Звенит в груди серебряной трубой, Корячится…