Ника Батхен (nikab) wrote,
Ника Батхен
nikab

Category:

Остров доброй надежды часть 2

- Ну так что, милая барышня, подпишем контракт и айда в стремена? Хотите нарисовать свой шедевр, лучшую в жизни картину? Портрет возлюбленного, морской пейзаж, натюрморт с фруктами, вид из окна мансарды? А?

- Я подумаю, - помедлив, ответила Джулия. – У меня ведь есть время подумать?

Клетчатый господин кивнул, потирая ручки.

- Время – это единственное, что мы тратим, не заработав. Думайте сколько заблагорассудится, мадемуазель Доу.

Папеэте небольшой город, но кружить по нему можно долго – было бы желание. На ходу ясней складывается мозаика настоящего, четче видится контур. Балансируя по поребрикам и мосткам, перепрыгивая через корни деревьев, любуясь на синие горы и синие лоскуты моря вдали, Джулия бродила по улицам до тех пор, пока новые сандалии не натерли босые ноги. Ей грезились изумительные картины – зимородки урири у горной реки, таитянские мальчики на рыбалке, дикие лошади в чаше долины – белогривые и стремительные. Солнечный город Нью-Йорк в миг рассвета, аэростаты над мачтами, зеркала витрин, гладь асфальта, нечеткие штрихи первых прохожих. Капитан дирижабля в белой форме и белой фуражке с соколом – поднимаясь по трапу он машет рукой той, с которой надеется обвенчаться… и «Джефферсон» не сгорит в воздухе, не обратится в клочья жирного дыма…

Утомленная Джулия нашла приют в сквере недалеко от набережной. Тесные кроны деревьев, уютный полукруг скамеек, мраморная чаша воды из которого пьют краснохвостые птицы – совсем как голуби в Нью-Йорке пьют из уличного фонтана. Семья безмятежных туристов устроилась рядом в тени, прелестная девочка лет пяти играла камушками, её братишка гонялся за бабочками. Компания щеголей оккупировала скамейку, обсуждала проходящих девиц и модели паромобилей. Пышнотелая таитянка уселась подле фонтана на мраморные ступени, без стеснения стала зашивать юбку, собирать торчащие нитки. Бродячий торговец ракушками кружил рядом, взыскуя поживы, торговцу фруктами повезло больше – его товар пришелся по вкусу детям.

Белый мужчина в несвежей рубашке и мешковатых штанах, босой, с грязным красным платком на шее, производил впечатление нищего. Но на плече у бродяги висел этюдник и руки были испачканы в краске.

- Маэва, господа и дамы, доброго дня! Обратите внимание - всего десять долларов! Десять маленьких хрустких долларов, и я подарю вам шедевр! Розовый закат в Папеэте, нарисую у вас на глазах! Интересуетесь?

Туристы покосились на попрошайку и ретировались, прихватив детей. А вот у щеголей новое развлечение вызвало бурное перешептывание – они жестикулировали, показывали пальцами, хихикали. Откуда-то появилась бутылка рома – дешевого рома с липкой этикеткой. После коротких переговоров бродяга кивнул головой, но потребовал аванс. Один-единственный маленький стаканчик выпивки.

Алкоголь преобразил человека. Ссутуленные плечи расправились, в глазах появился блеск, губы упрямо сжались. Унялась дрожь в пальцах, движения стали уверенными. На этюдник встал серый картон, на палитру легли плевочки темперы. Никакого черновика – художник скупыми и точными мазками изображал «Розовый закат», по памяти воспроизводя детали. Кое-что изменилось – печальная улыбка стала мечтательной, у ног девушки вилась кошка – но картина осталась прежней. Мастерству можно было лишь позавидовать. И Джулия завидовала – она впитывала урок, запоминала каждый взмах кисти.

- Он четыре года рисует только закаты, мисс! И только когда пропустит стаканчик. Бедняга совсем спился. Деньги тотчас вскружили ему голову, а друзья и подруги быстро освободили от лишнего груза. Увы, так бывает, когда на маленького художника падает большая слава.

Неожиданным собеседником Джулии оказался красавец мулат из отеля. Он разглядывал девушку с неприличным вниманием – не будь красавец художником, пришлось бы встать и уйти. А сейчас Джулия ощущала, что интерес профессиональный – и это было приятно.

- Разве вам не жаль товарища? – спросила она. – В нем погибает большой талант.

- Уже погиб, - равнодушно отозвался мулат. – У Пэдди ОТула сорвало замки на шедевре, который он умудрился создать, словно курица, высидевшая дракона. Он больше ничего никогда не напишет. И вы, мисс, можете оказаться в той же ловушке. Я видел, кто привез вас в отель. И сам проходил ритуал.

- Неужели? – удивилась Джулия. – И какую картину вы написали, простите… мы не знакомы?

- Вы мисс Доу. Я Горацио Тарлтон, высшая школа изящных искусств, Париж. Родился в Атланте, с отцом уехал в Европу, с друзьями отправился искать вдохновения в тропиках. Усатый жулик купил меня на любопытство. Кстати, полагаю вы поняли, что он такой же Тулуз-Лотрек как я Модильяни? Поляк, может быть венгр, но не француз. И эта его отвратительная манера двигать пальцами, словно что-то завинчивая, безумно бесит.

- Мне тоже сделалось любопытно, мистер Тарлтон. Языческий обряд, огни, духи – вдруг и вправду высшие силы способны изменить путь художника?

- Вы же умная девушка, мисс Доу. Какие высшие силы в наш век науки, телеграфов, дирижаблей и пара? Ритуал – выдумка для туристов, вонючий старик завяжет вам глаза и всю ночь будет прыгать вокруг потрясая палкой с черепом игуаны. А потом подарит на память красную тряпку. Смотрите!

Из кармана изящного пиджака мулат достал скомканную красную повязку с четырьмя узлами на краях. Чиркнул зажигалкой, прикрыл пламя ладонью от ветра, сбросил обгорелый лоскут в урну.

- Пусть дикари пляшут с дикарями. А я возвращаюсь в Париж – пить вино на Монмартре, гулять по Елисейским полям, глазеть на девушек в кабаре – они носят подвязки с алыми кружевами и не просят любви, только деньги. Начну писать портреты – нет ничего интересней, чем заглянуть человеку в глаза и вытащить, что он скрывает.

- Счастливого пути, мистер Тарлтон, попутного ветра и легкой посадки! – вежливо улыбнулась Джулия.

- Я хотел бы писать вас, упрямая и холодная мисс, хотел бы, чтобы солнце отражалось в ваших зеленых глазах, чтобы волосы трепал ветер и мокрое платье дерзко облепляло фигуру. Но ведь если я позову вас в Париж – вы откажетесь?

- Да.

- Истинная американка, - фыркнул мулат и удалился, не прощаясь.

 Джулия не стала провожать его взглядом. Она остановила первого встречного рикшу, доехала до гостиницы и закрылась в номере. Лучшим способом выплеснуть переполняющие чувства оставалась работа – дождь на стекле, неуклюжая побирушка, груды роз и опавшие лепестки. От картины художницу отвлекли вопли и слезы – крутобедрая негритянка-натурщица собирала разбросанные по двору вещи, громко сетуя, что подлец Горацио выгнал её, как кошку, позабыл даже день, когда они встретились.

Клетчатого господина не пришлось долго ждать. Едва Джулия собралась на утреннюю прогулку, одышливый паромобиль уже пыхтел у ворот. Согласие художницы не удивило Тулуз-Лотрека, требовалось лишь соблюсти формальности.

- Что за экзальтация, мисс Доу? Никакой крови! Заводские чернила и писчая бумага, ваша роспись и честное слово не продавать шедевр никому кроме меня. Согласны? Вот и умница.

Подготовка к ритуалу оказалась пугающей. На крытой туземной лодке Джулию отвезли к удаленному скалистому берегу. Сутки пришлось провести в хижине из пальмовых листьев, без ванны, еды и питья. От своей одежды тоже пришлось отказаться. Две покорные таитянки с поклоном преподнесли гостье широкую белую рубаху и плащ, вытканный из крапчатых пышных перьев. Запах кокосового масла, которым следовало умастить тело, вызвал у Джулии тошноту. Великий тахуа оказался лоснящимся голым стариком, татуированным с ног до головы – бедра прикрывала алая повязка, все остальное было расписано. От грохота барабанов и дыма костров тотчас разболелась голова. Но Джулии было не занимать упрямства, раз выйдя в дорогу, она намеревалась продолжить путь до конца.

Когда великий тахуа протянул руки, художница вспомнила лучший день в своей жизни.

…Канун Пасхи, ей исполнилось пять. Нарядная, пахнущая духами мать взяла дочь с няней в гости к другу-художнику – заказать портрет маленькой Джулии. В мастерской пахло красками, маслом, нагретым деревом, благовониями и табаком. Мать куда-то исчезла вдвоем с другом, няня пригрелась в кресле и задремала. А она, Джулия, добралась до мольберта и начала открывать тюбики с красками – сперва робко, выдавливая по капельке, после щедро, размазывая ладонями густое разноцветное счастье. Синяя полоса, белая, алая, снова синяя – но другого, задумчивого оттенка. Унылой девочке на холсте так пойдет веночек из желтых лохматых пятен, похожих на одуванчики. У раненой лошади нужно закрасить кровь – она не должна течь, даже на картине. А на белой стене мансарды так красиво рисуется огромное солнце! Маэва

На глаза легла повязка из колючей и плотной ткани, руки тахуа затянули и закрепили узел. Барабаны загрохотали, звук, кружась, поднялся в небо, следуя пути дыма от священных костров. Джулию подняли на ноги и вдруг стали бросать, толкать, перекидывать из одних рук в другие, поднимать над землей и ронять на траву. Сделалось страшно, голова закружилась. Чтобы освободиться достаточно снять повязку… не дождетесь. Сжав зубы до хруста, Джулия покорилась десяткам рук, расслабилась, перестала думать – словно она волан, украшенный перьями, невесомая игрушка нарядных барышень.

Барабаны умолкли разом, тишина подкралась как огромный зверь. Клубы вонючего дыма окутали Джулию, она закашлялась, скорчилась у земли, потом вспомнила – это гасят огни. Пришло время слепого танца.

Кто-то взял художницу за руку, за самые кончики пальцев, заставляя подняться. Повел по кругу, то убыстряя шаг, то замедляя до невыносимого. В босую ногу впился камушек. Но наклоняться нельзя, останавливаться нельзя. Потные пальцы разжались, Джулия осталась одна. Она чувствовала дыхание десятков человек, составляющих круг, согласные движения рук и ног, запах тел, маслянистый и резкий, уходящую горечь дыма, тающую теплоту утоптанной, плотной земли. Пока барабаны не застучат снова, ей нужно двигаться. Поднимать руки-крылья, перескакивать как цикада, красться подобно кошке, падать как перышко, извиваться волной. Чтобы танец заполнил все тело от ступней до волос, чтобы неслышная музыка вела сквозь жадную темноту, чтобы татуированный бог спустился с луны и пришел танцевать рядом, увенчанный гирляндой из белых цветов, несущий великую силу.

Время исчезло, усталости не осталось, страх растворился как соль в волнах – так должно быть танцевали греческие менады на празднике Вакха. Джулии привиделась эта картина – женщины с распущенными волосами, увитые виноградными листьями, несущие факела и жертвенных ягнят. «Эван, эвоэ» - и алые капли вина по загорелой коже. Распахнув руки, художница закружилась на месте, словно небо кружилось с ней. И ударили барабаны.

У Джулии подкосились ноги, она упала в пыль. Таитянские женщины подняли её, обтерли лицо и руки влажными листьями, напоили чем-то густым и сладким. Великий тахуа медленно снял повязку, закрывающую глаза художницы, промокнул тканью свою расцарапанную в кровь грудь и завязал четыре узла. В больших, совиных глазах жреца играли смешинки.

Всю дорогу назад Джулия промолчала. От расспросов встревоженного Тулуз-Лотрека она отмахнулась не глядя, от сочувственных взглядов соседей и оханья миссис Техуры увернулась на раз. До ночи она просидела запершись у себя в номере, глядя на холст, доводя до ума работу. Чего-то здесь не хватало – то ли бабочки на окне, то ли письма в корзинке. Ночь прошла без сна – Джулия спустилась на пляж и до рассвета просидела у кромки воды, слушала волны, любовалась луной и ночными птицами. Лихорадочное ощущение полноты силы тяготило её, требовало выхода, просилось наружу – так должно быть чувствует себя женщина перед родами.

День Джулия проспала мертвым сном. Ближе к вечеру вышла из комнаты, потребовала ванну, получила её, нарядилась в красное платье с расшитым воротом, распустила волосы и покрыла их красной повязкой. Постояльцы гостиницы смотрели на неё с любопытством и жалостью, Джулия делал вид, что никого не видит. Картины теснились перед внутренним взором – бабочки, таитянки, совы и лошади, бесчисленные соблазны. Отражения звезд в синих спинах горбатых китов, летучие острова, мягкая сладость ультрамарина, ласковый бархат умбры, покорный штрих – нарисуй, нарисуй меня!

Джулия вышла в город, ощущая тяжесть обсидианового меча в руке. Путь змеился следом гадюки в пыли. Но добрая надежда согревала сердце художницы.

Сцена на набережной стояла пустая, сегодня никого не ждали. Но ожидали – как только заиграл таитянский оркестр, и лохматый угрюмый скрипач завел «Совушку», публика собралась мгновенно. Три вещи одинаково привлекают толпу – птицы, летящие на маяк, дельфины, выброшенные на берег и люди, готовые сделать последний шаг. …Только бы все пришли, только бы тахуа не оказался обыкновенным обманщиком.

Увидев в толпе бледное, словно стертое, лицо танцовщицы, Джулия развязала узлы красной повязки – один за другим. И вышла к людям.

- Вы ждете, что я станцую для вас или спою, напишу музыку или картину. Вам нужен шедевр, нечто необычайное. То, что заставит ленивые сердца биться быстрее, разгонит кровь, разбудит сонные губы – так римляне приходили на гладиаторские бои.  Вы получите зрелище – но не то, которого ждете.

Сотни глаз взяли Джулию на прицел, сотни взглядов следовали за отважной фигуркой в красном, мечущейся по сцене.

- Индейцы знают – можно привести лошадь к водопою, но нельзя заставить её пить. Художники помнят – никакие дипломы не помогут картине, если человек бездарь. И никакие силы не остановят живую вещь, если приспичило её сработать. Вы думаете – таитянский колдун дал вам силы? Вы считаете, будто красная тряпка сделает гением, а деньгами можно измерить настоящую цену? Только сам человек выпускает птицу из клетки, творит чудо, словно это последнее чудо в жизни. Да, силы кончаются, да осыпаешься, падаешь вниз. Потом встаешь и делаешь ещё раз. А птица улетает своим путем.

Люди молчали и молчание было грозным. Джулия понимала – медлить нельзя.

- Антуанетта, Антуанетта! Собирайся на сцену, твой выход – публика ждет.

В ссутулившейся, неприметно одетой женщине невозможно было узнать гордую танцовщицу. Руки висели плетьми, глаза подернулись пленкой, как у больной канарейки. Антуанетта шла мимо музыки, пошатываясь как пьяная. Аплодисменты прозвучали пощечинами. Движения рассыпались как пластинки из веера – вправо, влево. Смятая женщина попробовала пролететь гордой чайкой от кулисы к кулисе, но споткнулась и упала лицом на доски. Кровь запачкала красный платок, танцовщица заплакала на глазах у толпы, вызывая смешки и шиканье. Не о чем говорить, незачем ездить на дохлой лошади. Умерла так умерла… как умирают зерна, брошенные на пашню. Музыка скомкалась, оркестр замолчал, только скрипка пиликала, выводя хромоногую «Совушку». Алоха оэ, прощай, искусство…

Неопрятный, нелепый, бледный от пьянства художник перевалил через рампу, плюхнулся на край сцены. Этюдник раскрылся, тюбики с краской рассыпались по полу. Но Пэдди ОТулу не было дела до таких мелочей.

- Поднимайся, малышка. Поднимайся и покажи им всем! Не надо плакать о пустяках.

Художник протянул руку. Танцовщица встала. Прошлась кругом, опираясь о перепачканную в краске ладонь, отпустила её. И упала в пространство, как рыба в море. Есть право первого шага, первого стука каблуков о покорное дерево, первого свиста рассеченного воздуха. Ты идешь и танцуешь музыку или музыка танцует тобой, ведет по доскам веселой марионеткой, тянет к небу, раскрывает пальцы диковинными цветами. И неважно, смотрят ли на тебя, идут ли следом, как тебя звали раньше и как назовут поутру – есть только миг движения, правота ножа, истина летучей рыбы, мудрость совы…

- Прекратить! Запретить! Молчать! Мерзавка, ты сломала мне бизнес!!! – потный, злой, раскрасневшийся Рейнард Тулуз-Лотрек больше не походил на приличного мецената. Таких субчиков полным-полно в Бронксе, в темных парадных и скверных пабах. Их оружие страх, их власть невежество, они вылавливают поодиночке и бьют в спину.

Не ощущая страха Джулия вышла вперед, прикрыла собой танцовщицу. Она видела, что карман пиджака у клетчатого господина тяжело оттопырен и боялась, что тот будет стрелять. И вправду, рука потянулась к рукоятке нагана – красивого, дорогого, с перламутровой ручкой. Медленно, очень медленно, чтобы жертва успела раскаяться перед смертью.

- Поцелуй медведя под фартуком, старый ящер!

Недолго думая, Патрик ОТул запустил в клетчатого господина пустым этюдником. Тот увернулся, но на этом везенье и кончилось. Метко пущенный перезрелый плод манго облепил гневную физиономию, кокосовая скорлупа угодила в живот, нотная тетрадь – в затылок. Целый град фруктов, раковин, мусора обрушился следом. Художники и музыканты мирные люди, но в самом кротком, в самом скромном служителе муз таится свирепый зверь – лучше его не будить.

- Я же хотел как лучше! – взвыл клетчатый господин. – Вы творили шедевры! Я же платил вам, честно платил, слышите!

Слушать его, увы, не стали. Кто-то уже шумел насчет дегтя и перьев, кто-то примеривался расписать красками потную лысину, кто-то карабкался через рампу, свирепо блестя глазами. Клетчатому пришлось бы плохо, но он обладал проворством помойной крысы – оставил в мощных пальцах скрипача драгоценный пиджак, спрыгнул в оркестровую яму и испарился. На Таити никто и никогда больше не встречал господина Тулуз-Лотрека.

Таитянский оркестр снова грянул «Совушку» почему-то перешедшую в залихватскую хулу. Из ниоткуда взялось шампанское, щеголи притащили бочонок рома, щедрый гость из Америки выкупил весь товар у торговца креветками и веселой пирожницы и предложил - налетай. Загорелые девушки уже плясали, вешали гирлянды на шею гостям. Танцовщица Антуанетта рыдала от счастья, обняв своего скрипача, тот поглаживал пышные волосы, прятал в них сияющее лицо. Пэдди ОТула обступили сразу две туземных красавицы, отчего художник тотчас помолодел. На Таити всегда найдется минутка повеселиться!

…Художница умела исчезать незаметно. Она вернулась в гостиницу, избежав настойчивого внимания миссис Техуры. Сменила красный наряд на кимоно с журавлями, осторожно сложила красную повязку и убрала подальше. Задумалась ненадолго – не пора ли собирать вещи, но вспомнила о диких лошадях и огромных бабочках, о синих горах и огромном океане, в котором плавают киты и акулы. Свой шедевр она, увы, не напишет – ни один настоящий художник не откажется от возможности сделать лучшую в жизни вещь. Но при ней остается этюдник, картоны, масло и темпера, верный уголь, вид из мансарды, простой переплет окна. Капли дождя?

Джулия нарисовала солнце.

Subscribe

  • Цыганочка

    Баю-бай, мой торопливый. Ночь легла ковыльной гривой, В темном небе – ни огня. По шатрам не плачут дети, Ни одной свечи не светит, Не прибавить, не…

  • Дома

    Вернулась домой. Из теплого крымского золота в прозрачное и холодное подмосковное. Красота сказочная! Дщери остались довольны подарками - мамми…

  • Стрела Имболка

    Когда приходит свет – не бойся света, Негромкого осеннего луча. Мы чувствуем похожие приметы. Молчанием умеем отвечать. Сворачиваем в те же переулки.…

promo nikab january 25, 2019 07:55 109
Buy for 200 tokens
Что я умею делать: Журналистика. Опубликовала более 1000 статей в журналах «ОК», «Шпилька», «Психология на каждый день», «Зооновости», «Наш собеседник», "ТаймАут", "Офис Магазин", «Мир Фантастики»,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments

  • Цыганочка

    Баю-бай, мой торопливый. Ночь легла ковыльной гривой, В темном небе – ни огня. По шатрам не плачут дети, Ни одной свечи не светит, Не прибавить, не…

  • Дома

    Вернулась домой. Из теплого крымского золота в прозрачное и холодное подмосковное. Красота сказочная! Дщери остались довольны подарками - мамми…

  • Стрела Имболка

    Когда приходит свет – не бойся света, Негромкого осеннего луча. Мы чувствуем похожие приметы. Молчанием умеем отвечать. Сворачиваем в те же переулки.…