Ника Батхен (nikab) wrote,
Ника Батхен
nikab

Последняя часть воспоминаний п.к. журнала "Нива" Исаака Бабеля

Хао

Типеуна оказалась злым городом.

Марсиане приняли сиятельных Магацитлов как дорогих гостей, поднесли дары, устроили шумное пиршество – и подмешали в мельке (так здесь называли вино из цветов) останавливающий дыхание медленный яд. Восемь бойцов, два водителя и мой первый и лучший друг в этом походе, отважный и хитрый как охотничий сеттер, унтер-офицер Горечавкин – все они остались лежать на усыпанных лепестками желтых цветов каменных скамьях. Врачи опоздали. Бледный как мел доктор Ли суетливо вливал в оскаленные, костенеющие рты антидот, втыкал в живое мясо белесые иголки шприцов, разрезал горло, чтобы воткнуть туда трубку и матерился шершавой английской бранью над каждым трупом. Капитан Оболенский поседел на глазах – ещё вчера молодцеватому князю, с поджарыми и кривыми ногами кавалериста, давали не больше тридцати с виду, сегодня он стал старше меня. Когда бойцы похватали винтовки и отправились во дворец, он не стал останавливать их, несмотря на строжайший приказ «не трогать аборигенов». «Самозащита» можно было это назвать, урок на долгую память, дабы впредь не покушались поднять руку на человека с Земли.

Князь спохватился лишь, когда вопли полетели из узких улиц – казалось, стенали и рыдали сами дома. Опьяненные злостью и собственной правотой бойцы мстили всем без разбора, били маски и лампы у алтарей, рвали чахлые бороды старикам, убивали мужчин, насиловали перепуганных женщин. Никто не пробовал сопротивляться – марсиане гибли покорно, безропотно, будто овцы на скотобойне. Приказов не слушали. Песчаная буря гуляла следом за гневными Сынами Неба, подхватывала обрывки картин, клочья одежды, рассыпанные листья хавры и крутила по переулкам свежий прах убитых жилищ.

Кипящая яростью банда была остановлена пулеметом поверх голов – укрывшись за перевернутой тумбой стреляли штабс-капитан Гумилев и поручик Матюшкин. К бойцам – ещё забрызганным кровью, расхристанным, красным, со звериными мордами вместо знакомых лиц – явился тогда Оболенский и пообещал расстрел за мародерство и насилие над населением. Хмельной, исцарапанный Джанелидзе вывалился из строя, отплевываясь, хрипя, обложил князя в богородицу-душу-мать. И упал с развороченным черепом.

– Кто следующий? – спросил капитан, поводя усами, опасно оглядывая бойцов. Под ледяным взглядом погасло пламя шального бунта, скукожилась кожей в холодной воде реки молодецкая вольница. Желающих не нашлось.

Я слышал ночью, как солдаты бранились и перешептывались между собой. Будь дело в Галиции или Польше, в горячих кишлаках Афганистана или даже в африканской саванне, с хохочущими гиенами и криками павианов, мы бы не досчитались десятка бойцов поутру. А здесь, в красных песках и бурых, словно покрытых запекшейся кровью землян, холмах, выхода не было – лишь звездолеты. Завернувшись в протертую шинель, я притворялся что сплю, слушал, как хвастаются добычей, смакуют гнусные подробности, кому досталась какая женщина. Удивительно, сколь малое расстояние отделяет землянина, человека, покорителя звезд, от тупого и бессмысленного скота.

Поутру мы оставили плачущую, оскверненную Типеуну. Не позднее десятого марта по Земле, колонна грузовиков Оболенского должна была встретиться с отрядом генерала Финнегана у подножия неприступной горы Олимп. На дорогу оставалось не более двух недель. В кабине пахло бензином и тухлым мясом. Я подпрыгивал на шатком сиденье, прихлебывал спирт из фляжки и вспоминал друга. Большеротый, живой как ртуть, он удивительно ловко умел устраиваться на любом биваке, имел звериное чутье на съестное, угрем увиливал от работы, и при этом был наивен, ласков, щедр, как дитя. Когда солдаты по вечерам жгли костры, он садился к огню и начинал песню пленительным, пробирающим до души баритоном. «Нэсе Галя воду, коромысло гнеться…» выводил он, и стихала трескотня разговоров – Горечавкина слушали молча. Я пил.

Женщина прилетела к отряду вслед за особенно сильной бурей. Злой после Типеуны Григорий хотел снять «птицу» из винта, но Гумилев приказал отставить – золотой шарф, свисающий с седла, был знаком мира. Она удивила нас. Молодая женщина, стройная, резкая, острогрудая, пахнущая восхитительными духами. Она шла на людей и масса прямых иссиня-черных волос развевалась за ней, словно плащ.

– Малинцина, – сказала она звонким голосом, и мы поняли – это её имя. – Я младшая дочь Старейшего Типеуны. Мой отец причинил вам вред. Мне был сон – поэтому я пришла служить вам, познать огонь Хао и стереть из памяти Магацитлов зло моего отца.

Усталый до отупения Оболенский посмотрел на неё мрачно:

– Чудить изволите, барышня? Возвращайтесь к своему папеньке, и чтобы я вас больше не видел!

Причудливо вырезанные, синие губы женщины дрогнули, улыбка сделала её прелесть невыносимой:

– Я знаю здесь все колодцы и все оазисы, все съедобные травы, всех хищников, все дороги. Я буду служить вам, как девственницы Аолов служили тем Магацитлам, что пришли к нам бессчетные годы назад! Я буду…

Хохот и свист сотрясли воздух, бойцы изощрялись в казарменном остроумии, спорили – в очередь или по жребию будет служить им эта чужая женщина. Голубоватые щеки Малинцины стали лиловыми, краска стыда расползлась по ним причудливыми цветами, но прямая спина не дрогнула.

– Служить значит хочешь? – пыхтя от натуги, соскочил из кузова повар Василий. – А ну, поворотись, девка!

Хозяйскими руками он покрутил хрупкую фигуру марсианки, пощупал мускулы, посмотрел в зубы.

– Котлы мыть сгодится. И одежу стирать, а то ведь все обовшивеем, командир. Возьмем, а?

Щенячья, сырая жалость шевельнулась у меня в сердце – я вспомнил Катеньку Крандиевскую, пышнокосую, щедрую Катеньку в гимназическом платье. Она пришла к анархистам с сердцем полным пылающего огня, ожидая великих дел – и получила унылый труд переписчицы, раннюю седину, сифилис от хрипатого демагога Оленьева. А потом ячейка собралась бросить бомбу в одесского губернатора – и не нашлось никого лучше. Она погибла так же бессмысленно как протратила жизнь, родители прокляли её и не пришли на похороны и спустя тридцать лет никто кроме бывшего юноши, очкастого и наивного пропагандиста, не помнит, что Катенька когда-то дышала на свете.

Настороженную марсианку наскоро обыскали и подняли в кузов второго грузовика, того, который вел потеющий армянин с непроизносимой фамилией. Солдаты заглядывались, шутили, Малинцина сидела с невозмутимой физиономией идола и делала вид, что не понимает их. На вечернем привале она так же спокойно скребла котлы, не заботясь, что сажа пачкает её дорогую одежду из летящего шелка. И когда той же ночью мордатый, пропахший прелью Василий решил подвалиться к ней под бок, Малинцина было не шелохнулась, готовая до конца принимать кару за грех отца. Вмешался доктор Ли, образумив насильника коротким тычком в зубы. Он забрал марсианку к себе в медсанчасть, выделил ей уголок в «крестовой» палатке и пообещал, что пристрелит любого, кто попробует тронуть женщину без её на то воли.

Надев белый халат, чулки и ботинки, убрав под лекарскую шапочку пышные волосы, Малинцина стала похожа на нас. Спустя время с ней стали здороваться, величая по имени. Бойцы болтали, что она ночует со смуглым, неразговорчивым Ли, все смотрели на неё голодно – и никто не имел доказательств. А она держалась все так же холодно и отстраненно, прислуживала нам как рабыня, и несла гордую шею, словно царица Магр. Плечом к плечу с мужчинами она выталкивала грузовики, силой мысли отгоняла от лагеря ищущих крови пауков – а затем чистила котлы и стирала засаленные, соленые от пота рубахи.

Нежная Малинцина спасла нас. Мы шли вдоль ущелья Горящих Цветов – Хаилеу Утара, как сказала она. Почва вздрагивала под колесами, из расщелин поднимался розоватый, играющий радугой в лучах солнца дымок. Громогласный наш химик, Юся Гольденберг, похожий со своими неуклюжими большими руками на ветряную мельницу, попросил остановку, помчался к дымам с пробирками – что-то особенное помстилось ему в туманном блеске. Пряча смешки, я смотрел, как скачет по камням, режет ножницами дорогу его вытянутая фигура. Потом Юся споткнулся о камень, крикнул что-то заполошным не своим голосом, покатился в расщелину и замолк. Санитары Канделаки, Хмелевский и доктор Ли поспешили туда, спрыгнули вниз – перевязать веревками и поднять раненого. Неожиданный как рассвет звонкий смех доктора перекрыл гул отряда – Саймон Ли был в родной Оклахоме, гладил теплые гривы прирученных мустангов и шершавые спины бычков айльширской породы, подхватывал на руки детей, целовал тело жены и называл её нежными именами. Мы внимали в молчании. Я подумал, что доктор лишился рассудка. И пока Малинцина не сорвала с себя рубашку, чтобы закутать лицо, не понимал, что случилась беда.

– Газы! – протяжно крикнул капитан Оболенский, и повторил в громкую связь. – Га-а-а-а-а-зы!!!

Мы рвали подсумки, шарили в них перепуганными, ватными пальцами, натягивали на лица влажную, скверно пахнущую резину защитных масок. Пока шла беспорядочная возня, Малинцина уже тащила к машинам первого пострадавшего. Она махала руками, предупреждая – туда нельзя – и желающих следовать за ней не нашлось. Погрузив четверых трудно дышащих людей в кузов, мы ударили по газам, с предельной скоростью одолели две мили и остановились. Других врачей у отряда не было – доктор Леонтьев пышный добряк, как все уездные лекаря, на третий день после посадки неудачно упал со скалы, сломал обе ноги и остался на «Перуне» с командой. Уверенности, что четверо отравленных протянут ещё два дня, до встречи с генералом Финнеганом, у нас не было, впрочем, как и уверенности, что старый лис янки придет к горе – наши радисты перестали ловить сигналы.

Враз осунувшаяся Малинцина сидела на земле, подле доктора Ли и отирала пот с его бритой, похожей на черепашье яйцо головы. По её словам выходило, что марсианам этот дым не вредил так сильно, они хмелели от него и танцевали как бешеные, пастухи раньше приходили сюда, чтобы услышать подлинный голос уллы и познать Высшую Мудрость. Потом она закрыла глаза и сказала, что попробует пробудить Ашхе – память предков, чтобы войти в мысли доктора. Оболенский буркнул «Добро!». Трепетными ладонями Малинцина обняла голову доктора, приложилась губами к его губам, глазам, середине лба, замерла, нащупав нужное место. Текли минуты. Внезапно женщина, не открывая глаз, поднялась и заговорила знакомым мужским голосом, приказывая ввести антидот номер три в спинной мозг, подогреть воду, много воды, подготовить системы и призвать добровольцев для полного переливания крови. Мы измучили себя и измучили отравленных, но проделали все, что нужно. Развороченный неумелой иглой сгиб локтя ещё долго не заживал у меня, сочился тягучим гноем.

К вечеру страдание четверых перестало угрожать жизни, они забылись. Истощенная чрезмерным усилием Малинцина тоже уснула, мертвым, тяжелым сном. Каюсь, я не сдержался тогда – прикоснулся к тяжелым пышным волосам женщины, жестким, словно шерсть диковинного животного. И поцеловал её – один раз – в синеватую ямку у виска, где нежно билась чужая кровь. Томительный этот вкус, суховатая горечь кожи, цветочный запах с примесью речной сырости сохранятся в памяти навсегда.

Марсианка очнулась, когда тусклые лучи лун осветили простор предгорий, но осталась лежать. Доктор Ли был с ней рядом. Я заметил, они о чем-то шептались, вполголоса спорили, и раз за разом Малинцина качала головой «нет». Мне хотелось приглядеться к ним ближе, но радист Иванов закричал «Связь пробило!» – это значило, что Финнеган и его люди живы, вскоре мы соединимся с отрядом янки и двинем назад. Доблестные тевтоны уже давно повернули к кратеру Гусева.

Ещё сорок четыре дня. Может быть сорок пять. Может быть пятьдесят – не больше. «Перун» поднимется с красной почвы, мы покинем эту страну, полную смерти и разрушения. И зеленые холмы Земли примут нас… Я скрипнул зубами представив себе глечик, накрытый сияющей белой марлей, полный пенистого, свежего молока с утренней дойки. В тенистом углу двора ласково пахнут цветы жасмина. Над прудом в солнечном свете вьются синие стрекозы. Заливается соловей, кричит петух, заливисто тоненько ржет жеребенок и мать отвечает ему. В саду возится толстый Костик, строит замок из груды песка, веснушчатая Рахелька ловит кошку, чтобы нарядить её в чепчик… Фляжка привела меня в чувство – Дора ушла, и дети не ждут меня там, в опустевшем доме.

Темный штрих пересек дорогу, мощеную желтым выщербленным булыжником. Я увидел – Малинцина уходила от нас, в том же тоненьком платье, в котором пришла, с распущенными, гордыми волосами. Позади были лиги пустыни, «птицу» она оставила – верная смерть.

Я догнал марсианку, схватил за руку, повернул к себе, задохнувшись от недостижимой красы. Она смотрела сквозь меня, не сопротивляясь и не подчиняясь.

– Долг отдан, Сын Неба. Я познала Хао, служение завершилось, мой путь уходит к хижинам пастухов. Меня ничто больше не держит.

Долгие уговоры оказались тщетны. Я рассказывал женщине об опасностях перехода, пугал пауками, ихами, бурями, жаждой и изнеможением. Тонкие пальцы не трепетали в моей руке, шелк одежды колыхался от ветра. Малинцина молчала, искушая меня обнять её, спрятать, подчинить чуждую волю земному огню. Страсть и горе разлуки одолевали меня, клокотали бессмысленными словами во рту. Наконец, поняв, она улыбнулась. Взяла мою руку, приложила к горячему, чуть вздутому животу.

– Я уношу дитя. Кровь Сына Неба смешается с кровью дочери Тумы, как раньше. Когда родится младенец, все увидят, что он прекрасен. Наши девственницы придут к вашим мужчинам за Хао, познаю огонь и сохранят его в чревах. Жизнь вернется в иссохшие жилы Тумы. Ваша сила бессмертна. Я не хочу умирать!

Я обнял её, как обнимают сестру. Отважная душа заполошною птицей билась подле моей груди, запах цветов кружил голову. Её ладони коснулись моего лица, запоминая – и оттолкнули. Она ушла в подступающий сумрак, мне оставалось смотреть ей вслед. О, Малинцина, порождение красной ночи, драгоценный топаз на короне древних царей. Что будет с тобою завтра?
Когда солнце снова качнулось над нашими головами, отряд увидел гору Олимп. Где-то за перевалом ревели грузовики.
Subscribe

  • Обратный отсчет

    Десять купленных дней лета. Девять бабочек, восемь вишен, Семь цветов на полотне неба, Шесть котов на козырьке крыши. Пять мальчишек босиком к морю -…

  • Тайга

    Поперек руки талисман тайги, Поперек дорог - Таганай. Вдоль большой реки от себя беги, Догоняй меня догоняй. Где рябины в рост и рыбешки в пост, И…

  • Ника-сцена на Платформе

    Ладно, товарищи, кто не рискует, тот не ездит на фестивали. Официально объявляем сцену Никафеста на Платформе и начинаем принимать заявки от…

promo nikab january 25, 2019 07:55 106
Buy for 200 tokens
Что я умею делать: Журналистика. Опубликовала более 1000 статей в журналах «ОК», «Шпилька», «Психология на каждый день», «Зооновости», «Наш собеседник», "ТаймАут", "Офис Магазин", «Мир Фантастики»,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment