Ника Батхен (nikab) wrote,
Ника Батхен
nikab

Categories:

Повесть закончена, ура и счастие

"Сердце осы", ага. Первая глава - ниже, под катом, полная версия на Литнете: https://litnet.com/book/serdce-osy-b96461
По запросу делаю электронную версию и высылаю в нужном формате.
Спасибо неизвестному спонсору, поддержавшему намерение закончить повесть сегодня :)
Если вам понравится прочитанное и захочется мотивировать автора работать над новыми текстами - это сюда:
5336690067544652 Сбербанк
4100167022198 ЯД

...Возьми на память из моих ладоней
Немного солнца и немного меда
Как зваещали пчелы Персефоны...
(с). О. Мандельштам


Ленуру нашли в капусте. Точнее в куче буковых листьев – Айше-абла ходила на Агармыш за шиповником, а вернулась с нежданным прибытком. Голый, кудрявый младенец нескольких дней от роду дремал на руках спасительницы и улыбался во сне. Женщины долго судачили – кто в Старом Крыму ходил с пузом, но так и не вычислили виновницу. Может и пришлая гулена приехала опростаться подальше от чужих глаз, да и бросить дите на произвол судьбы. Времена-то стоят голодные, жить всем хочется.
Девочка оказалась тиха, не плакала попусту и охотно пила козье молоко из соски. Фельдшерица из амбулатории освидетельствовала: здорова. По правилам подкидыша следовало отправить в больницу, а затем оформить в детдом. Но Айше-абла отказалась отдавать дите. Год назад у нее погиб единственный сын, муж давно ушел к молодой, жить одной опостылело. Возмущение соседок закипело ключом – сама мол едва концы с концами сводит, а туда же, лишний рот пригрела. Но татарка уперлась: раз дал бог дочку на старости лет, значит выкормлю. Поворчав, бабы смирились и одна за другой потянулись в дом, да не с пустыми руками – кто пеленок принесет, кто распашонок, кто одеяльце от своих внуков. Пусть послужит сиротке.
Зима выдалась скверной – отключали электричество, газ и воду, едва ходили автобусы. Деньги водились разве что у бандитов, магазины стояли пустые словно в войну, фонари не работали. Неуемная Айше-абла пласталась как проклятая – и по хозяйству, и с козами, и с курами, и торговать умудрялась на базаре, по-цыгански пристроив дочку в платке на бедре. Уставала так, что порой засыпала сидя с товаром, и соседки пихали в бок: ай, вставай, джян. Не жаловалась. И ни дня не жалела.
Окруженная материнской любовью, Ленура расцветала на глазах – хоть для газеты фотографируй. Младенческой пухлости, правда, в ней не проявилось, словно еда не шла впрок. Зато локоны вились, как у немецкой куклы и ресницы отбрасывали тень на румяные щеки и первые зубки прорезались ровненькие, как по линейке. Разговаривать девочка начала поздно, говорила мало, больше показывала пальцем и смеялась заливисто. Зато к хозяйству прилепилась, едва встав на ноги – сыпала курам корм, ворошила землю на грядках, старательно собирала клубнику и вычищала капустных червей. Следом за аблой бродила по склонам, лугам и пустошам, собирала душистый чабрец и золотые свечки татар-чая, нежные лепестки шиповника, бархатистые на ощупь орехи. Подолгу смотрела в воду священного родника, следила, как дубовые листья медленно падают с веток и устилают каменную чашу…
Через год-другой соседи начали замечать, что дела у сердобольной татарки идут все лучше. Козы круглый год доятся, молоко у них жирное, и не киснет в любую жару. Куры несутся дай бог, цыплята растут крепкими и не дохнут от всякой заразы. Персики вызревают, словно не было в мае заморозков и не выбило завязи по садам. Колодец не пересыхает, ливни не размывают грядок, град не бьет стекол – а в округе между тем ни единой целой теплицы. Дела… Бабье мнение разделилось – одни уверяли, что аллах благословил старую Айше за доброту к сироте, другие – что старуха повадилась колдовать, и приемная дочка тому причиной.
Когда появились ульи, несуразности стали явными. Утомленная хозяйством Айше-абла почти не подходила к колодам. Тем не менее густой душистый мед струился рекой, пчелы исправно плодились и в жаркие дни гудели над садом. И прямо посреди пчелиного роя играла малышка Ленура – без сетки, без костюма и дымовухи. Звонко смеясь, девочка прикармливала пчел прямо с ладоней, пела им песенки на неразборчивом детском языке, голыми руками выпутывала из волос, брала в ладони и нашептывала что-то тайное. К тому, что сиротку не трогают ни собаки, ни петухи, ни злые гуси, в селе привыкли. Но пчелы?
Понемногу соседки стали обходить дом Айше стороной, перестали брать у нее молоко и яйца. Несомненно, старухе завидовали, но и побаивались тоже. До дохлых кошек через забор дело не доходило, но когда прохудилась крыша, хозяйке пришлось нанимать рабочих в городе и платить им деньгами. Другая бы озлобилась или начала ныть, но Айше-абла словно не замечала всеобщего отчуждения – так же неторопливо, чуть раскачиваясь на ходу, поспешала в магазин, так же грозила палкой упрямым козам, так же пышно, по-городскому наряжала сиротку и прогуливалась с ней за ручку по пятницам. Мать и бабку упрямой татарки депортировали в 44м, и за долгую жизнь ей доводилось видеть вещи намного хуже, чем косые взгляды сварливых баб.
Может со временем вражда и улеглась бы, но Ленура раз за разом ломала хрупкий ледок приязни. Девочка переняла от приемной матери ханскую гордость, и обходилась без приятелей так же легко, как Айше обходилась без прежних подруг. Она даже выглядела чужачкой – тонкокостная, миниатюрная, с легкими светлыми локонами и тонкой кожей, на которую едва ложился загар. Безмятежный взгляд родниково-прозрачных глаз девочки завораживал и пугал сверстников.
Сперва сиротку дразнили, потом начали поколачивать, рвать нарядные платья, портить игрушки, совать за шиворот крапиву и пауков. Взрослые в травлю не вмешивались, абле Ленура не жаловалась, сдачи не давала. И не плакала, что особенно злило девчонок – смотрела в упор и молчала.
Беда подкралась незаметно. Девочке было почти семь, осенью в первый класс. Заботливая Айше-абла съездила в Симферополь, целый день бродила по магазинам и рыночкам, и сумела раздобыть настоящую школьную форму – шерстяное строгое платье и кружевной передник немыслимой прелести. Одежда оказалась великовата, старуха долго колдовала с иглой и ножницами, но подогнала наряд по фигуре. И Ленура не придумала ничего лучше, чем в обновке прогуляться до новой школы. Тогда-то жертву и засекли. Она успела пройтись вдоль дороги, полюбоваться зреющей вишней и поиграть с бабочками, когда соседский пацан примчался позвать на помощь – на старом кладбище, мол, мальчишки хотят котят сжечь. Айда, Ленурка, их жалко!
Котят среди тусклых, покрытых мхом памятников конечно не оказалось. А вот бутылка с керосином была – внучка фельдшерицы стащила горючее из отцовского гаража. Двое мальчишек схватили маленькую гордячку за руки, мстительница под одобрительный визг оравы щедро плеснула вонючей жижей на платье и шикарный передник. Неизвестно, решились бы дети на скверное или хотели лишь попугать, но Ленуру охватил страх. Закатив глаза, девочка пронзительно закричала – так вопят раненые детеныши, оказавшись в беде. Наконец-то! Сейчас заплачет!
…Рой разъяренных пчел появился словно бы ниоткуда. С металлическим, ровным гудением насекомые пикировали на детей, пробирались под одежду, садились на щеки и уши, путались в волосах. И жалили, жалили, жалили! Ребятня носилась по кладбищу, орала, отмахивалась – без толку, досталось каждому. Внучка фельдшера тотчас начала задыхаться, самому младшему из мальчишек тоже сделалось плохо. Если бы не случайный турист, дети могли погибнуть. Но бородатый москвич вытащил пострадавших к дороге, затормозил первую же машину и успел отвезти малышню в приемный покой.
Через три дня на закате к Айше без приглашения явился мулла Ахмет. Оба когда-то жили под Самаркандом, оба вернулись на родину в 90м, прошли огонь, воду и медные трубы. Айше помнила Ахмета упрямым юнцом, читавшим суры в те годы, когда за Коран случалось и срок получить. Мулла уважал Айше-аблу за трудолюбие и характер, за то, что взяла сироту, жила честно и не роптала на жизнь. Жаль, вести дурные. Сперва, как положено, посидели в беседке, выпили кофе, полакомились свежим медом и вареньем из розовых лепестков, на которое хозяйка была великая мастерица. Обсудили погоду, виды на урожай, цены на молоко и свет. Потом замолчали, глядя в теплые сумерки. Жужжали сонные мухи, шуршала подсыхающая листва, где-то далеко перебрехивались цепные псы – как и тысячу лет назад. Мулла заговорил, неторопливо и веско:
- Уезжать тебе надо, абла. Злы на тебя люди, того и гляди красного петуха пустят. Или дочку свою приемную в интернат сдай, отправь подальше отсюда.
- Моя дочка зла никому не сделала. Хорошая девочка, работящая, сердце у нее доброе. Отчего люди взъелись?
- Сама знаешь. Где это видано, чтобы пчелы ребенка слушали?
Отставив пиалу, Айше суетливо поправила волосы, затолкала под платок выбившуюся седую прядку. Мулла знал не все. Он не видел, как девочка дула в клюв задохнувшемуся цыпленку и тот ожил, как носила на руках слепого котенка, промывая тому глаза водой из источника, как выходила отравленного барбоса. Как однажды, думая, что никто не видит, водила руками у веток – и зеленые персики наливались розовым соком, зрели за считанные минуты…
- Не отправлю Ленурку в казенный дом. Она родная мне стала.
- Тогда уезжай. Я людей придержу, дам тебе время. Продашь дом спокойно, продашь живность, не с пустыми руками останешься. Только не тяни, абла, поспеши от греха.
- Совести у людей нет, - выдохнула Айше. – Зря гонят.
- За детей за своих боятся. И не только за них. Если дочку не уймешь, однажды беда случится. Ей большая сила дана, а откуда та сила – один Аллах ведает. Жил у нас тут один приемыш, отец рассказывал, давно жил, еще до войны. Тоже нашли мальчишку в лесу, вырастили в крымчацкой семье, как родного. Говорить приемыш вовсе не говорил, мычал да пальцами тыкал. Зато со зверьем ладил - скот его слушался, птицы на свист слетались. Пастухом работал в колхозе. Когда в сорок первом немцы пришли, они крымчаков всех согнали и в овраг повели. Крымчаки пошли молча. А приемыш уперся. Стадо быков на фашистов выпустил, собак поднял, коз, даже кошек. Пули его, говорят, не брали, пришлось из миномета стрелять…
- Пугаешь меня, Ахмед? – нехорошо прищурилась Айше-абла.
- Нет. Предупреждаю. На все воля божья.
- Иншалла, - согласилась старуха. Проводила гостя до двери, вернулась в беседку и долго глядела, как в гаснущих сумерках дочка возится с пестрым котенком, играет с ним на крыльце. Потом позвала: Ленур-джян! И долго укачивала малышку на коленях, пела песни, какие знала, целовала теплую, пахнущую детским потом макушку. Потом уложила в кровать обмякшее сонное тельце, ушла к себе и долго молилась, прося у Аллаха помощи сироте.
Subscribe

  • Вопрос к обществу

    Меня посещает некоторая задумчивость по поводу стихов двух последних лет. Большей частию они кажутся мне несколько пустоватыми, уплощенными,…

  • Баллада о рыжей девочке

    Не усмотришь за девочкой рыжей - То медведь, то скрипач, то ковбой. Сонный ангел крадется по крыше За спиной рюкзачок голубой. От дождя потемнели…

  • И еще

    Я набираю вслепую qwerty Это значит - хочу говорить о любви и смерти, О частотах Чейн-Стокса и красках Левиафана, О томах бездомных и яблоках без…

promo nikab january 25, 2019 07:55 106
Buy for 200 tokens
Что я умею делать: Журналистика. Опубликовала более 1000 статей в журналах «ОК», «Шпилька», «Психология на каждый день», «Зооновости», «Наш собеседник», "ТаймАут", "Офис Магазин", «Мир Фантастики»,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 27 comments

  • Вопрос к обществу

    Меня посещает некоторая задумчивость по поводу стихов двух последних лет. Большей частию они кажутся мне несколько пустоватыми, уплощенными,…

  • Баллада о рыжей девочке

    Не усмотришь за девочкой рыжей - То медведь, то скрипач, то ковбой. Сонный ангел крадется по крыше За спиной рюкзачок голубой. От дождя потемнели…

  • И еще

    Я набираю вслепую qwerty Это значит - хочу говорить о любви и смерти, О частотах Чейн-Стокса и красках Левиафана, О томах бездомных и яблоках без…