Ника Батхен (nikab) wrote,
Ника Батхен
nikab

Categories:

Когда позовет тебя море, часть 1

Волны лениво набегали на камни. Им было жарко и воздуху было жарко и вода чуть слышно шипела, соприкасаясь с шершавыми спинами валунов. Пахло водорослями и йодом, откуда-то с берега долетал запах сладких белых цветов. Коктейль степлился, но Марине не хотелось идти за новым, она потягивала через трубочку ананасовый сок с капелькой виски, жевала мятые листки мяты и наслаждалась. Солнце гладило кожу, согревая усталое тело до самого сердца, белесая пена осторожно трогала пальцы ног, мелкий белый песок так приятно сыпался из ладоней. Птицы попрятались от жары, дельфины ушли к скальным гротам, лодка пряталась в бухте, лишь одинокий парус на горизонте покачивался, не приближаясь и не удаляясь прочь. Время остановилось, солнце зависло в зените, тени съежились и поджали хвосты.
…На море можно смотреть бесконечно. На иссиня-голубое безмятежное летнее, на грозно-синее осеннее, на свирепо-серые зимние бури и на бирюзовые брызги весны. На побежалость цветов подсыхающей гальки, на закатные танцы чаек, на нашествия призрачных медуз и светящегося планктона. Не бывает двух одинаковых волн, двух одинаковых дней, двух похожих порывов ветра. У всех морей один берег и лучшее, что можно придумать в жизни – сидеть на нем и читать нечеткие строчки прилива. И гадать – принесет ли бриз голоса колоколов Сан-Риоля или отзвуки скрипок оркестра с набережной Кассета…
Звонок. Назойливый и визгливый дверной звонок ввинтился в уши. Марина не ждала гостей, но догадывалась – рано или поздно они пожалуют. Как заглянули к многочисленной семье Горбаткиных, последние двадцать лет занимавших весь первый этаж старого «немецкого» дома, как навестили пьянчужек-братьев Степанычей со второго. Дом скупали – по слухам «новому русскому», владельцу сети супермаркетов, приглянулось приземистое здание, построенное с некоторым изяществом – входная арка, пузатенькие балконы, грубоватая лепнина на потолках. Ее квартира оставалась последней. И сколько ни прячься за плеском волн, решать вопрос все же придется. Коротким глотком Марина прикончила коктейль, поднялась по ржавой металлической лесенке, поставила стакан на хромоногую тумбочку, накинула халат и медленно направилась к входной двери.
До четвертого класса она о море вообще не думала. Младшая дочка сантехника и продавщицы в булочной жила как все дети в маленьком скучном городе. Гоняла по пыльным дворам, рвала одуванчики, прыгала в классики и резиночки, нянчила пупсов, держалась подальше от грубых мальчишек и городского сумасшедшего Рублика, дралась со старшим братом и из мести проливала то суп то чай на его тетрадки. Училась старательно, но не блистала, четверки, а порой и пятерки ей рисовали за хорошее поведение и прилизанные тетрадки. Красоты в худосочной девчонке с косичками цвета глины не заметил бы и любитель детей, особых талантов тоже не наблюдалось. Грубый отец едва замечал дочь, вечно занятая мать тонула в борщах и стирках, старший брат то и дело шпынял сестру.
Все изменилось с новой учительницей. Молодая русичка Инесса Генриховна, хорошенькая и слишком живая для такого тяжелого имени, первый год как работала в школе. К работе она относилась пылко и трепетно, опекала свой класс, ставила с ними спектакли, ходила в музей, играла на гитаре и хрупким голоском напевала про трубача. «Кругом война, а этот маленький, над ним смеялись все врачи». Неказистая обтерханная Маринка обожала учительницу со всем пылом недолюбленного ребенка. И неожиданно для себя вызвала ответное чувство – что-то необычайное разглядела Инесса Генриховна в острых чертах девчоночьего лица, почуяла искру за тусклыми угольками глаз.
Учительница тормошила старательную Маринку, задавала каверзные вопросы и подсказывала ответы, обсуждала корявые детские сочинения, учила правилам в стихах и забавных приговорках – так лучше ложилось в память. «Цыган на цыпочках подкрался к цыпленку и цыкнул: цыц!». На день рожденья Маринка получила первый в жизни настоящий подарок. Заграничные фломастеры, чудесно и резко пахнущие, и заколки с пластиковыми божьими коровками, такими яркими, что хотелось сунуть их в рот и сосать как конфеты. Благодарностью стало истовое, фанатичное прилежание – и не только по русскому с литературой. Полугодие Маринка закончила без единой тройки. На собрании ее ставили в пример одноклассникам, довольная мать краснела и бормотала: уж она у меня труженица.
С сентября Маринка копила деньги – экономила на завтраках, собирала молочные бутылки, подворовывала копейки по карманам у брата с отцом, умудрилась найти на улице мокрую рублевку. Адрес учительницы выпросила у технички. И тридцать первого числа, как стемнело, побежала через полгорода, с Базарной в Глухой переулок, где квартировала Инесса Генриховна. Под мышкой ждал своего часа сверток со сказочными дарами – флаконом духов «Ландыш», красивой ручкой с золотым ободком и новогодней открыткой, пахнущей свежей бумагой и новенькими чудесами. Подарки Маринка выбирала долго и вдумчиво, думала о хорошей книге, но единственный книжный в городе не баловал ассортиментом.
Учительницы дома не оказалось, с полчаса пришлось топтаться на крыльце, поскуливая от холода и неопределенности. Наконец Инесса Генриховна вернулась, лицо ее было печально и тонкие плечи уныло никли. Преданный взгляд ученицы и сиротские ее подношения нарисовали улыбку на скорбных губах. Конечно же девочку пригласили в дом, напоили чаем с невиданными конфетами в хрустких фантиках, затормошили и дали выговориться. Вдохновенная Маринка болтала, не замечая, слушают ее или нет. Наконец взглянула на часы на стене и заторопилась – мамка, наверное, уже ищет. Подумав с минуту, Инесса Генриховна ушла за занавеску и вскоре вернулась с книгой, завернутой в газету. «Прочитаешь утром Нового года, договорились? Думаю, тебе понравится».
Мать, конечно, изволновалась, погрозилась, шлепнула загулявшую дочь тряпкой. Но придираться не стала – пора было накрывать на стол, выставлять чудом добытые шпроты, холодец с золотыми кружками моркови, неизбежный оливье, кособокий пирог с капустой и особенные «орешки» с вареной сгущенкой. Батя приволок домашнего ядреного самогона, принял и захрапел, не дожидаясь курантов. К брату постучались приятели, пошептались и увели его гулять в центр. Мать прошлась по соседям, угощая чем бог послал, и принимая дары, вернулась размякшая, добренькая. Уговаривала полакомиться душистым апельсином – старый Степан Степаныч дал, мол для дочки, вручила шерстяные носки и пупса, как маленькой. Потом хлопнула рюмочку и тоже всхрапнула.
Маринка долго сидела в комнате у накрытого стола. Пахло хвоей, едой и сивухой, игрушки на елке покачивались, глупомордые зайцы корчили рожи, от серебряных шариков рябило в глазах. Есть не хотелось. Книга, скрытая под помятой газетой манила, дразнила: открой меня! Шпагат не хотел рваться, пришлось полоснуть его ножом. Толстенький зачитанный томик в белесой обложке, запах старой бумаги и сырости.
…Море, обведенное по горизонту золотой нитью, еще спало; лишь под обрывом, в лужах береговых ям, вздымалась и опадала вода. Стальной у берега цвет спящего океана переходил в синий и черный. За золотой нитью небо, вспыхивая, сияло огромным веером света; белые облака тронулись слабым румянцем. Тонкие, божественные цвета светились в них. На черной дали легла уже трепетная снежная белизна; пена блестела…
Девочка почувствовала: вот то, что она искала всю жизнь. Она просидела до рассвета, обняв томик Грина, грезы теснились в очарованной голове, картины сменяли одна другую. Веселый ветер пел ей песню про дальние горы, вороны Ут Реста каркали, предвещая беду, танцевали негритята Веселии, пионеры из Артека строем маршировали на пляж и бежали в воду, побросав на песке немудряшие одежонки. Девочке виделись капитаны и каравеллы, страшная Марианская впадина, таверна в портовом городе, невоспитанные пираты, пьяный скрипач и волшебная скрипка. Чудо, сделанное своими руками, кораблик в ручье, парус на горизонте. И волны, волны, волны, омывающие все берега на свете.
Мать растолкала Марину и отправила в постель. Девочка проспала до вечера, вцепившись в книжку, как в любимого пупса, и никому потом не рассказывала, что ей снилось в ту новогоднюю ночь. А продрав глаза, побежала надоедать матери. Хочу на море и все тут! Огорченная мать развела руками: нет у нас таких денег, чтобы на курорт ездить и никогда не было. Уймись! Похмельный отец отвесил Марине подзатыльник и погрозил увесистым кулаком, брат шепнул гадость и посоветовал выкинуть из головы дурь. Где ты, кулема, а где море?
Дорогая Инесса Генриховна конечно же не могла купить билет ученице и достать ей путевку. Наблюдая за воспламененной девочкой, она не раз и не два пожалела, что избавилась от когда-то любимой книги, подаренной… а, неважно кем! Однако стоило попытаться – из любой ситуации есть хотя бы один выход. Вскоре первые ласточки разлетелись по стране – «Пионерская правда», «Ленинские искры», «Костер». Под руководством (и с немалой помощью) Инессы Генриховны Марина кропала патриотические стихи, сочиняла истории из школьного быта с неизбежной моралью, влилась в коллектив стенгазеты, написала безупречное сочинение «Любовь к Родине» и еще одно, про юность Кирова. И через полтора года выбила-таки заслуженную награду – путевку в пионерлагерь «Морячок» под Феодосией.
Путешествие предстояло долгое – сперва в райцентр, затем с отрядом пионеров со всей области в Москву и лишь оттуда уже в Крым. Деньги на билет все равно требовались, мать униженно обошла всех соседей, помирилась с сестрой, навестила полоумную тетушку. Недостающее добавил Степаныч – в хмельном угаре он порой проявлял щедрость. Перед поездкой Марину постригли, срезали чахлые косички, заменили их аккуратным каре. Удалось достать и белые гольфы и белые блузки и сияющий красный галстук, и сменную юбочку с жесткими складками и лаковые сандалии, блестящие словно зеркало. Глядясь в зеркало Марина не узнавала аккуратную, почти симпатичную девочку с серьезными зелеными глазами – неужели это я? Неужели море наконец-то дождалось? Можно будет привезти ракушку и прикладывать ее к уху? Нет, две ракушки, Инессочке тоже!
Оставалось два дня до поездки. Вечером Марина легла пораньше, жалуясь на головную боль, ночь провела в кошмарах, поутру проснулась с жаром и рвотой. Врач поглядел на малиновый язык, поводил стетоскопом по ребрам, лениво посчитал пульс и сказал: скарлатина. Поехали! Ужас и гнев Марины оказались невообразимыми, она кричала что здорова, сейчас все пройдет, рвалась из рук, требовала отправить ее на вокзал. Пришлось связать девчонку старыми простынями. В приемный покой ее привезли уже без сознания.
За первой волной болезни последовала вторая, инфекция дала осложнение на уши, ударила в суставы и сердце. В общей сложности девочка провалялась в больнице почти полгода. Выздоровление двигалось медленно, врачи ничего не обещали. И самой Марине расхотелось жить – боль от потери моря оказалась сильнее боли от уколов и процедур. Она покорно позволяла переворачивать себя и обтирать, неохотно глотала жиденький супчик, овсяную кашу и противную тушеную капусту, часами глядела в стену и ничего не просила.
Палатный врач, резкий и неприятный прибалт, заставлял девочку подыматься, топтаться по больничному коридору, выбредать в печальный предзимний сад. Высоченные тополя там обжила стая ворон, на рассохшихся деревянных скамейках красовались инициалы вперемешку с матерной бранью, неуклюжая чаша фонтанчика оказалась полна листвы и пионер, ее украшающий, походил на ожившего мертвеца. Врач совсем не нравился девочке, но на манжетах его наглаженной рубашки, торчащей из-под халата, поблескивали янтарные запонки. Капли солнца, что однажды застыли в холодном море.
К февралю молодой организм взял свое. Исхудалую, исколотую Марину выписали домой, в новую жизнь. Брата забрали в армию, служить на границе, его комнатушка освободилась. Отец ушел к подавальщице из заводской столовой – пару раз еще появлялся погрозить кулаками и поискать забытые инструменты, а затем вовсе исчез. Мать в одночасье сникла и постарела, стала прихварывать. В школе тоже произошли перемены. Романтичная Инесса Генриховна попала в мутную историю – то ли дружба с учеником выпускного оказалась чересчур тесной то ли распечатка, подсунутая «на почитать» слишком антисоветской. Русичку уволили еще перед новым годом и убедили уехать из города. До Марины никому не было дела.
В школе явственно рисовался второй год в шестом классе. Учителя не дергали выздоравливающую, но и успехов от нее больше не ждали. Новая русичка, толстая и громогласная, свой предмет не любила, про учеников не говоря. Подружки передружились между собой и аккуратно вытеснили бывшую отличницу на обочину. Что оставалось? Затянувшаяся, серая, слякотная зима.
Кто потерял на лестнице ракушку, Марина так никогда и не узнала. Многочисленные мальчишки семьи Горбаткиных интересовались лишь рыбалкой, лыжами, да гонками на велосипедах. Братья Степанычи и их разбитная сестрица питали страсть только к прозрачному как слеза продукту, которым торговали украдкой по вечерам, их клиенты, городские бухарики, пропивали все ценное. А ракушка несомненно представляла ценность – огромная, цельная, больше ладони, с шипастыми отростками снаружи и тепло-розовой гладкой внутренностью, свитой в спираль. Еще она шумела. Стоило приложить ее к уху, как шепотки и шорохи начинали звучать сотней маленьких голосов, плескались невидимые волны, шлепали хвостами большие рыбы, смеялись загорелые купальщицы и их элегантные кавалеры. Так началось море.
Сперва это были всего лишь синие листы цветной бумаги, спрыснутый белой гуашью и унизанный зеленоватыми ниточками нарисованных водорослей. Затем на стене появилось хитрое солнце – оно складывалось, раскладывалось и прятало лепестки лучей, превращаясь в луну. Пляжные зонтики Марина тоже сделала из бумаги, галечный пляж натаскала с берегов чахлой речки, песок украла из детской песочницы. Пляжный коврик потихонечку сшился из обрезков тряпья, купальник – из физкультурных трусиков и черной майки. Раковина украсила «грот» из картонной коробки, отделанной битыми стеклышками. Вышло почти по-настоящему.
Долгими вечерами, пока матери не было дома, Марина включала весь свет, надевала купальник, смешивала себе «коктейль» из разведенного варенья, ложилась на коврик и упоенно воображала, что море колышется в трех шагах от нее. Этакий голубой кисель с белой пенкой – шуррх, шуррх! Сверху солнышко, сбоку пальмы, на горизонте запятая паруса, а под парусом прекрасный принц, который однажды причалит к Маринину берегу и увезет ее из скучной жизни в настоящую сказку. Лишь бы не пил и не дрался!
Когда волны подхватили ее и бросили в мутно-зеленую мглу, Марина не успела испугаться.
Она чувствовала всей кожей щекотное тепло, под ногами вдруг оказались камушки, покрытые склизкой массой, пальцы путались в водорослях. Тело сделалось невесомым и неподатливым, колышущимся и нежным, легкие замерли, ожидая глотка воздуха. Плавать Марина конечно же не умела, но хватило сил оттолкнуться от дна и единым рывком выбраться на поверхность. До берега она добралась кое-как, оскользаясь и падая, отплевываясь соленой влагой. Поползла на сухое, скребла пальцами по горячей земле до тех пор, пока не почувствовала под пальцами металлические ступеньки, а следом деревянную гладкость пола. Обернулась – стена, тумба, картинка, блестящая ракушка, рассыпанная желтоватая галька. И сама она, Марина, сидит на сухом толстом коврике, связанном из лоскутов. И купальник на ней сухой… только под тонкой тканью остался песок и пара зеленых ленточек, пахнущих йодом.
Не веря себе, Марина шагнула вперед, потрогала стену. Обычная, шершавая, крашеная стена, постучишь – под пальцами отзовутся старые кирпичи. А за ними – если закрыть глаза и двинуться дальше, на неумолчный шум – море. Ее собственное, настоящее синее море. Бурное и капризное, гладкое и безмятежное, с серебряной тарелкой луны и дорожкой по темной воде, со штормами, грозящими смыть берег, с огромными раковинами и крохотными ракушками, с позеленевшими монетами неизвестной чеканки и россыпью обкатанных разноцветных стекол.
На скалах селились чайки разных мастей – от изящных серокрылых красоток до неуклюжих гигантов с большими лапами. В камнях плавали пестрые рыбы и ползали сердитые крабы, на берегу топорщились пучки жестких неизвестных растений. Направо тянулась сеть глубоких каменных гротов, непроглядных и страшноватых. Слева пляж обрезала островерхая скала, похожая на драконий зуб. У ее вершины таилась нора, облюбованная семейством ушастых некрупных лис. Марина не раз сталкивалась с проворными зверями и не раз страдала от их проказ. Под скалой цеплялось за камни корявое старое дерево, летом оно покрывалось черными, сочными, тающими во рту ягодами. Стоило труда потом отмыть губы и пальцы, чтобы никто ничего не понял.
Море сделалось тайной радостью, убежищем от забот и обид. Марина перестала расстраиваться из-за глупого клейма «второгодница», из-за глупости одноклассников, из-за скудной еды и залатанной формы (после ухода отца семья совсем обеднела). Для мамы она училась, старательно читала или вязала крючком. Слава богу, занимается, труженица моя, полы я и сама вымою и обед сготовлю. Сын-то в армии служить остался, одна-одинешенька девочка у меня. А что запирает дверь – взрослость свою показать хочет. Пускай!
В детской библиотеке нашлась старенькая брошюра «Как научиться плавать». Следуя рекомендациям, Марина училась скользить в воде, лежать на спине, двигать руками и ногами. У нее здорово получалось. В хорошие дни девочка любила загорать на коврике, строить башни из камушков и замки из песка, собирать красивые ракушки и плести венки из полусухой травы. В плохие усаживалась на крупный валун, закутавшись в отцов ватник, и до ряби в глазах вглядывалась в горизонт – где-то там ее принц?
Фрегат встал в соседней бухте аккурат в ее семнадцатый день рождения. Счастливая Марина забралась на скалу, впилась глазами в силуэт корабля. Округлый деревянный корпус, огромные паруса, трепещущий на ветру флаг с крестом. С борта на воду опустилась большая лодка, согласные удары весел двинули ее к берегу. Уже можно было разглядеть красные платки на головах у матросов и синий сюртук молодого офицера. Неужели это он? Такой сильный, такой стремительный. Сейчас он увидит ее и побежит навстречу, обнимет, прижмет к груди, как мокрую драгоценность. Не удержавшись, Марина вскочила, замахала руками: вот она я! я тут!
Кукольная фигурка офицера обернулась на крик. Он скомандовал что-то неразличимое, махнул рукой и… грохнули выстрелы. Одна пуля ударила прямо в скалу, несколько просвистело над головой, кнутами рассекло воздух. Не может быть!!! Ошеломленная Марина выглянула из-за выступа – матросы, озираясь, выбрались на песок, они держали в руках винтовки. Офицер смотрел в подзорную трубу, изучал линию берега. На солнце сияли блестящие пуговицы мундира. Вдруг он не услышал? Не понял? «Я здесь!» хотела крикнуть Марина и замерла – если ее услышат, то скорее всего убьют. В ее собственной вымышленной стране, у ее личного моря.
Крадучись, неудавшаяся Ассоль осторожно спустилась вниз, оглянулась в последний раз на царственный контур фрегата, поднялась по лесенке и нырнула к себе, в безопасную тихую комнатку. Спустя пару дней она попробовала вернуться – и увидела, что берег усеян обломками мачт, обрывками такелажа, и всяким мусором. Кажется, там были трупы, но Марина не стала вглядываться. Она просто сбежала с оскверненного берега и зареклась приходить туда впредь. Без простора ошеломительной синевы жизнь девушки сделалась тусклой и монотонной.
Ей исполнилось восемнадцать. Мать предлагала устроить в булочную или на хлебокомбинат – хорошо, плохо ли, а все-таки при еде. У Марины же кипели большие планы – поступить! Институт культуры! Или хотя бы библиотечный техникум. Повздыхав, мать отнесла в ломбард обручальное кольцо и бабушкины сережки, продала кой-какую рухлядь и отправила захандрившую дочку в Питер. Там тоже, говорят, море.
Сперва Марина слала домой радостные письма. Ей ужасно понравился город, огромная Нева, площади, проспекты, катания по реке и вкусное ленинградское мороженое. В институт она не дотянула, зато в техникум поступила и даже койку в общежитии получила и девочки вокруг были славными и комендантша хорошая и занятия не особенно сложные. К декабрю письма приходить перестали, на запрос телеграммой дали ответ «адресат выбыл». А спустя пару дней Марина вернулась домой, пряча под тесным пальтишком заметный уже живот.
Все оказалось просто – мальчишка на год моложе, красавец курсант-нахимовец в ослепительной форме. Несколько недель встреч, осенние парки, кафешки с кофе из автомата и тающими во рту корзиночками, ключ от комнаты в коммуналке и все, что могут отдать друг другу двое юных влюбленных. Потом курсант перестал выходить на связь, а Марина, поняв, что залетела, схватилась за голову – она и фамилии-то его не знала. Она хотела сделать аборт, но пожилая гинекологиня развела руками – где ж вы, мамочка, раньше были? Теперь только рожать.
Шум по городу прокатился изрядный – нагуляла, без мужа, ишь до чего доучилась! На удивление мать поддержала Марину, хотя могла бы и выгнать вместе с приплодом. Однако усталая женщина приняла дочь и аж помолодела – так хотелось понянчить маленького. В положенный срок на свет появился голосистый крепкий парнишка. Роды прошли легко и совсем не напугали Марину, приданое мать собрала по соседкам, люльку одолжили Горбаткины – у них в кои-то веки не было малыша в семье. Ненадолго заехавший к семье брат встретил сестру как положено из роддома, сунул санитарке пятерку и оставил кубики для племянника. Началась новая жизнь.
Следующее десятилетие стало, пожалуй, самым счастливым для Марины. Она полностью растворилась в сыне, полюбила его со всем пылом нетронутой души. Благо мальчик уродился хороший – лицом и статью в красавца-отца, светлой головой в мать. И на материнскую ласку отвечал улыбчивой нежностью. До трех лет Марина не стригла его, любуясь золотистыми кудряшками, на последние деньги покупала ему нарядные костюмчики, рубашки-матроски и хорошую обувь, водила в кино и на елку. И на море, конечно на море – сначала на руках, потом за руку… они играли на пляже, загорали, плескались, пугали рыбу и глупых крабов, смеялись напропалую. Убедить сыночка никому ничего не говорить оказалось несложно – мальчуган старался матери не перечить и благодарно откликался на ее любовь. Если же что-то проскальзывало в беседе, Марина застенчиво улыбалась – они, мол, играли в море, слушали ракушку. Хотите тоже послушать?
Со временем она наловчилась следить за горизонтом и спешила домой, едва заметив чужаков. Иногда случалось находить следы кораблекрушений или сражений, пару раз – отбирать у сына подмокшие пистолеты и ржавый нож. Монеты тоже изредка попадались, странной формы и нездешней чеканки, с надписями на неизвестных языках. В ящичке, прикопанном в ближнем гроте хранилось уже около полусотни морских подарков. Пляж почти не менялся, ржавая лесенка оставалась прочной и все же Марина примечала – грот сделался каменной аркой, острые камни выступили из воды и снова исчезли, серая галька сделалась разноцветной, а потом в одночасье обратилась темным песком. Один год пляж облюбовали толстые тюлени с милыми мордочками, они давались погладить и смешно вякали. Пару раз у горизонта показывались серые туши китов, величественные и безразличные. Как-то на пляж выкинуло дельфиненка, Марина с сыном долго возились, вытаскивая его назад в море.
Однажды к берегу прибило настоящую шлюпку с парой весел. Чинить лодку Марина конечно же не умела, но попыталась – и справилась вдвоем с сыном. В спокойные дни они начали путешествовать, ненадолго и недалеко, но береговая линия стала понемножечку открываться. В горах жили олени с изящными рогами и веселые суетливые свиньи, к приливу, ища спасения от жары явился белый тигр, над сплошным лесом с деревьями, покрытыми розовыми цветами, парил орел. Где-то справа в глубине неизвестной земли таился город с колоколами и пушками. Марина назвала его Сан-Риоль. Где-то слева в устье реки рос другой, опоясанный стенами, прибежище больших кораблей – он стал Кассетом. Марина с сыном возились с картами, сын рисовал моряков и сражения, мечтал о странствиях и не замечал унылой скудости _той_ жизни.
Нельзя сказать, что семья бедствовала. Мать правда уехала на север к брату, нянчить внучек-близняшек, да так и обосновалась под Иркутском. Перед отъездом она пристроила дочку на хлебное место – приемщицей в химчистку. Работа непыльная, любому под силу, денег платят, и от людей кое-что перепадает – чтобы присмотрела за дорогой одежкой или отправила в чистку вне очереди. Марина неплохо справлялась – не опаздывала, не грубила клиентам, не путалась в записях и почти не брала больничных. Со временем она прижилась в коллективе, привыкли и к ее скромности, и к невзрачной одежде, и к удивительному золотому загару, круглый год покрывающему тело. Мужички, тащившие в химчистку пыльные ковры и парадные пиджаки, пробовали подкатывать, рассчитывая на податливость матери-одиночки – тщетно. Пожилой носатый бухгалтер ухаживал серьезно – ему приглянулась приличная женщина, почему бы и не жениться? Товарки долго шпыняли Марину: серьезный же мужик, что кобенишься, принца ждешь? Марина не отвечала.
Subscribe

  • Никибатхенские чтения

    Напоминаю всем еще раз - сегодня, 19-00, Локус Солус, Малая Юшуньская дом 1, корпус 2. Стихи, стихи, немного песен и снова стихи. Прекрасная огненная…

  • Городу и морю

    Димке Скирюку посвящается - спасибо за строку. Севастополь ревнив, как любой офицер, Белоснежный мундир, ни кровинки в лице. От бульварных романов,…

  • А в квадрате

    Алик искал Аллу. По площадям, вокзалам, По кабакам грязным, по магазинам разным. По пустырям, паркам, непроходным аркам, По подворотням, в дурке, в…

promo nikab january 25, 2019 07:55 106
Buy for 200 tokens
Что я умею делать: Журналистика. Опубликовала более 1000 статей в журналах «ОК», «Шпилька», «Психология на каждый день», «Зооновости», «Наш собеседник», "ТаймАут", "Офис Магазин", «Мир Фантастики»,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment