Ника Батхен (nikab) wrote,
Ника Батхен
nikab

Categories:

Новый рассказ

Ну что, товарищи-господа, представляю еще один новый рассказ. Если все будет хорошо, через пару-тройку дней появится следующий, про мальчишек из Морского. И ага, пардон за меркантильность, ваша поддержка очень важна для дорогого автора - кто знает, когда еще у меня будет возможность спокойно и с радостью писать то, что просится на бумагу. Напоминаю: 4100167022198 ЯД или 5336690131525810 Сбер

Пирог для сына

Сорочий стрекот был слышен издалека. Бесстрашная птица не испугалась снега - сидя на ветке дуба, она то колотила клювом кусок чего-то красного, то кричала на всю округу: Уррака! Уррака! Брат Энрике рассказывал - святой Амасий превратил в сороку одну чересчур болтливую королеву - та слишком долго прекословила мужу, а когда епископ Астурийский явился увещевать негодницу, заболтала святого отца до смерти. Впрочем, Энрике был слишком стар и в его бритой голове давным-давно смешались отрывки писаний, мавританские манускрипты и сказки смуглых босых бродяг, что бороздили дороги от гордых гор до морских гаваней.
Надтреснутый голос колокола наконец-то спугнул сороку. Братия потянулась к трапезной, монахи кутались в рясы, зябко переступали ногами в легких сандалиях - даже скверный порыв зимы не смягчил аббата. Сказано смирять плоть, значит смиряйте и не потворствуйте. И суровый брат Овьедо, бессменный повар и хлебопек, повторял «смиряйте» и воздевал к небу толстый корявый палец с вырванным ногтем. Удивительным талантом отличался сей брат - любая пища, приготовленная его мощными ручищами, насыщала, питала и не вызывала расстройств, но была совершенно безвкусной. Хитрецов же, что втихомолку норовили приправить чечевичную похлебку пряными травами, диким луком или каперсами, ждали двадцать кругов «Отче наш» по четкам.
Лишь дважды в год наступал праздник - по особому благословению брат Овьедо сотворял трапезы к Пасхе и Рождеству. По полгода монахи глотали слюнки и каялись, вспоминая, чем баловал их великий искусник, и гадая - чем же он попотчует братию в следующий раз. Запечет ли цыплят в хрустящем тесте, сварит густую олью с бобами и свиными хвостиками, нафарширует ягненка оливками и инжиром, соберет из миндального теста воздушный замок, какого небось не пробовал сам Альфонсо Зубастый?
Шептались, будто могучий повар побывал однажды в плену у мавров и подавал яства к столу эмира Гранады, а потом полюбил его дочь, прекрасную Фатиму и пытался бежать с девицей, за что и был... Впрочем, спрашивать у Овьедо правду не рисковал никто, да и представить заросшего кучерявым волосом кривоногого и кривозубого великана влюбленным представлялось весьма непростой задачей. Без малого десять лет повар досыта кормил братию, а где он подвизался раньше, знал лишь аббат. Впрочем, у каждого монаха есть прошлое, запечатанная шкатулка, которую лучше не открывать.
Старательные послушники уже разложили румяные караваи, расставили кувшины с родниковой водой и внесли котлы с бледной овсяной кашей. Болящим и немощным полагались вареные яйца, отцу настоятелю - пара тощих рыбешек. Брат Гонсало начал молитву, братия подпевала - кто истово, кто косясь на столы. И тут в трапезную вбежал перепуганный брат привратник:
- Женщина! У нас под стенами женщина, как дьяволица верхом!
- Облаченная в багрянец и на звере рыкающем? Ах, нет? Так что ж ты орешь, как осел оглашенный, можно подумать женщину никогда не видел.
Отец настоятель грустно взглянул на рыбок - все недоеденное по обычаю передавалось нищим - и отправился к воротам, выяснять, кто почтил визитом святую обитель и почему. Он ожидал взбалмошную крестьянку, которой в хлеву почудился сатана, или знатную донью, ищущую спасения от преследователей. Но под воротами крепко обняв ногами бока бурого мула красовалась матушка Беренгера в совершенно непотребном виде - серая ряса задрана до колен, белое покрывало сбилось, обнажая непокорную массу черных кудрей. Что за напасть привела ее к стенам монастыря?
Не первый год аббат переписывался с аббатисой, обсуждая святые писания, трактуя строки Златоуста и Экклезиаста, опутывая тонкой сетью цитат и посланий. Она была единственным человеком на сто лиг вокруг, способным оценить парадоксы Плотина и поэзию Фортуната. И единственной женщиной, заслужившей уважение настоятеля - пылкая вера сочеталась в ней с ясным умом и разумной практичностью натуры. С чего бы ей мчать по горной дороге подобно необузданной амазонке?
Сухие горячие губы женщины коснулись пальцев аббата, вызвав невольный трепет. Беренгера походила на натянутую стрелу, готовую пробить сердце.
- Утром к сестре Химене прилетел голубь. Король Фруэла умер, яд оказался слишком силен, а у лекарей не отыскалось снадобий. Королева Уррака от горя утопилась в собственной ванне...
- Или кто-то помог ей утонуть, чтобы избавиться от фигуры. Значит новым королем стал первенец короля, инфант Бермудо?
- Его зарезал собственный виночерпий. А после солдаты ублюдка Маврегато ворвались во дворец и залили кровью королевские покои. Будь проклят тот день, когда Фруэла взял на ложе чванную мавританку! Началась междоусобица, войска пошли на север за мятежными грандами.
- И непременнейше навестят монастырь святой Магдалены, чтобы выкурить оттуда Химену - если инфанты убиты, она единственная дочь короля и единственная его наследница... Мать Беренгера, я предлагаю вам и вашим достопочтенным сестрам приют и защиту в стенах нашего монастыря. Наши башни выдержат любую осаду и припасов хватит на год.
- И к концу этого года у меня на руках будет два десятка непраздных монашек, не считая послушниц. Благодарю, отче, мы уж как-нибудь сами. Но у меня к вам другая просьба - через перевал пришли беженцы. Среди них - дети, много детей из столицы и уничтоженных деревень. Мы возьмем к себе девочек и воспитаем их хорошими невестами Господа. Но останутся мальчики, в большинстве своем сироты, напуганные и измученные. Им нужны хлеб и кров.
- Сколько их?
Не более двадцати. И да, отче... не уверена, что все они добрые католики.
- Какая разница, Беренгера? Крестим их, а Господь разберет своих.
За детьми вместе с матушкой отправился брат Хайме, бывший копейщик из Сарагосы. Монахи под руководством аббата поспешили устроить приют - натаскали в пустую конюшню мешков с соломой, раздобыли одеяла, миски, ложки и четки из можжевельника. Брат Энрике вырезал из коряги лошадку и рыцаря с булавой в деревянной руке, но его побранили - детям нужны молитвы и уроки Писания, а не игрушки. Сороки насмешливо трещали на хлопоты, снег не таял.
Войска бастарда появились под стенами через два дня. Не то чтобы узурпатору требовались богатства монастыря (ковчег с мощами святой Евлалии, куча старых пергаментов и обтянутых выцветшей кожей книг), но зерно и мясо холодной зимой стоят дороже золота. А аббат был человеком запасливым.
Солдаты выглядели совершенно обыкновенные - потрепанные, голодные, злые, покрытые шрамами. Такими же были отряды покойного Фруэлы, когда он огнем и мечом прошел по Астурии, выдавливая в горы войска родного отца. И старый Альфонсо Зубастый точно так же однажды скинул с престола брата... Но они не убивали детей. И не брали в военачальники мавров и злых берберов, не подымали зеленое знамя рядом с крестом. На красивом, словно выточенном из оливковой древесины лице бастарда играла улыбка, когда он приказал повесить троих крестьян, не успевших укрыться в рощах - раз отец настоятель не открывает ворота, пусть эта смерть ляжет на его совесть.
Братия возопила о мщении, котлах кипящего масла и бочках с нечистотами, но аббат смирил воинский дух. Стены замка крепки и надежны, однако если бастард разгневается, он и осадные машины подвезет к монастырю, и горящими ядрами закидает строптивцев. Да, это на время отвлечет ублюдка Маврегато от монастыря святой Магдалены, но обитель скорее всего падет, и седмицы не продержится. И дети, сироты войны - куда повел их брат Хайме, сумел ли спрятать в пещерах или чащобе?
Дабы укрепиться духом, аббат отправил всю братию помолиться - пусть Христос рассудит и явит свою волю. Суждено монастырю пасть бесславно, взял ли ангел стальные ножницы, чтобы перерезать скрещенные нити судеб? Или спасение уже близко? Или господь покарает братию за его, аббата, грехи, за жадный взгляд на белые колени матушки аббатисы, за фиалковый запах ее волос и сухие горячие губы?
Христос явил свою волю в подвале под трапезной - там под ужасающий скрип и скрежет сдвинулась крышка люка и брат Хайме стал поочередно передавать наверх перепачканных красной глиной мальчишек.
- Давненько я этот ход отыскал, его небось еще при Альфонсо Зубастом вырыли. Ну и случалось спускался в него и топ-топ через лес, через гору до деревушки - была там одна вдова, торговала сыром, и еще кое-что предлагала впридачу. Я же, отец настоятель, старый грешник, к сыру слабость имею, как нюхну, не могу удержаться. Ну и ходил, значится. А оно пригодилось.
Детей оказалось числом семнадцать - двое умерли по дороге, один сбежал. Из уцелевших трое явились обрезанными, еще один не носил креста и был смуглым как мавр. Двоих отроков лихорадило, у двоих нагноились раны, один покрылся язвами до отвращения напоминающими проказу, один с визгом отказался мыться и оказался девчонкой, со слезами молящей не разлучать ее с братом - единственным выжившим из семьи. И один, светловолосый как северяне, худой парнишка лет десяти обезъязычел в странствиях - или родился немым.
Кое-как разместив детей на тюфяках аббат вернулся на стены. И увидел то, о чем даже не смел мечтать - под грохот боевых барабанов солдаты сворачивали лагерь, пестрой змеей двигались вниз, к перевалу. Мелкий снежок засыпал грязные следы войны. Слава тебе, Господи, будем жить! А вот виноград померзнет, и абрикосов в этом году можно не ждать.
...Когда по хриплому зову колокола монахи собрались на вечерю, они не поверили своим глазам. Откуда скупой брат Овьедо раздобыл фиги и апельсины, драгоценные кусочки прозрачного сахара из Дамаска и текучий золотой мед? Как успел наловить форель и запечь ее с травами, отварить рис и приправить гранатовыми зернами на мавританский манер? Кто дозволил ему сотворить из белой муки нежнейшие хлебцы - даже ангелы бы не погнушались отведать такое лакомство?
Возведя очи к закопченному каменному своду, аббат благословил трапезу. Сам он решил поститься - плоть заслужила смирения, а по хорошему и бича. И кое-кто из монахов - настоятель все видел - воздерживался от искушения, понимая, что смерть миновала их лишь великим чудом. Зато мальчишки лопали за троих.
То и дело по трапезной разносился переливчатый смех - впервые попробовав сахар, дети изумлялись чудному вкусу. Счастливые мордашки вмиг сделалась перемазанными, с пальцев стекал жир, щеки румянились. Пусть на небольшой срок, сироты забыли о своем горе, отвлеклись от потерь, да благословит бог таланты брата Овьедо. Лишь немой ел медленно и неохотно, брезгливо отирая о хлеб тонкие пальцы. Когда кто-то из братьев уронил на камни котел, мальчик вздрогнул от громкого звука и быстро пригнулся. Натерпелся, видать...
Грузный брат Овьедо смотрел на ребенка, не отводя глаз. Повар чувствовал, как трескается броня, однажды одевшая сердце. Его сыну должно быть стукнул пятнадцатый год... если дитя родилось живым и Разрушительница наслаждений не забрала его раньше срока. И однажды мальчишка в легком шлеме, осененном соколиными крыльями, явится под стены христианского города - резать и грабить. Сын бы не узнал своего отца - и у этого щуплого юнца никого не осталось на свете. Песня возлюбленной померещилась вдруг в напеве церковного гимна:
Разодеты и красивы,
три мориски рвут оливы
и несут их через нивы
в свой Хаэн:
Айша, Фатима, Марьен.
И несут их через нивы,
Нелегко нести оливы,
возвратились еле живы
в свой Хаэн:
Айша, Фатима, Марьен.
Еще несколько дней в окрестностях монастыря царила тревога. То тут то там поднимались в небо столбы жирного дыма, перелетали с места на место вороньи стаи, доносились отдаленные крики и ржание лошадей. Даже сороки куда-то делись со своим неугомонным «Уррака». Аббат держал братию в черном теле, строго следил, чтобы все посещали службы от заутрени до повечери, читали Розарий за ради спасения души и Псалтырь в память об умерших. Сироты тоже молились - пели нестройными голосами «Отче наш» и вразнобой крестились, прикладываясь к мощам святой Евлампии. Холод донимал мальчишек, принуждая жаться друг к другу. Лишь немой держался поодаль.
Монахи сперва не смогли дознаться, как же его зовут. С остальными было проще - Диего, Гарсия, Санчо, Раймундо, сын обнищавшего гранда, иудей Йегуда, мавры Алькасар и Юсуф, Куэрво-Ворон - этот, впрочем, едва поджили раны, перелез через стену и исчез искать свое босоногое племя. А немой не откликался ни на одно имя. Лишь брат Овьедо, проявив неслыханное терпение добился, чтобы мальчишка ткнул пальцем в проворную желтоголовую птицу - Рейнац-Королек. Да есть ли такое в святцах? Конечно нет! Однако парнишка мало того, что оказался крещеным, но и ходил в церковь не только затем, чтобы ловить мух или дремать на скамейке. Поглядев, как истово Рейнац отбивает поклоны, отец настоятель благословил его в министранты - зажигать и тушить свечи, звонить в колокольчик, помогать облачаться и разоблачаться. Ни к какой другой работе немой юнец не годился.
С остальными мальчишками было проще - одни отправились ухаживать за скотом, другие - трудиться в огороде, саду и на винограднике, стирать белье, месить тесто и мести двор. К удивлению братии двое обрезанных согласились принять крещение. Йегуда умел писать, читать, считать и даже вычислять проценты, потому и отправился в обучение к отцу эконому. А Юсуф знал каллиграфию и с жадностью неофита начал копировать буквицы и орнаменты старинных манускриптов. Оказалось, сирота всю жизнь мечтал рисовать, но Аллах запрещал ему изображать людей и животных.
У Рейнаца же все валилось из рук. На метлу заморыш смотрел как ведьма на экзорциста, свиней и коз брезгливо чурался, собирая яйца в курятнике мог разбить половину собранного. Ни с обрезкой лозы, ни с варкой сыров, ни со стиркой белья он раньше не имел дела. Следовало бы выпороть неумеху, но с мальчишкой случились судороги, едва брат Хайме попытался уложить его на скамью позора. После чего брат Овьедо, нехорошо щерясь, пообещал что сам выпорет любого, кто попробует поднять руку на убогого сироту. Он нашел Рейнацу место в поварне, но не заставлял ничего делать - сиди, парень, грейся, смотри, учись.
К Благовещению в одночасье растаял снег. Сеньор март умерил свою суровость, небо снова сделалось синим, солнце ласковым, а сороки болтливыми. Наконец-то пришли долгожданные вести из монастыря святой Магдалены - дрожащими пальцами развернув свиток, аббат возблагодарил Господа. Жива! Цела! И монастырь цел.
...Увидев, что под стенами толпится многочисленное свирепое воинство, сестра Химена спросила, чего желает сын мавританки. Маврегато ответил, что явился сделать Христову невесту своей женой и королевой Астурии. Ублюдок без чести и совести! Даже папа Римский не дал бы разрешения на брак между сестрой и братом. Химена попросила час на раздумья, поднялась на колокольню и прыгнула вниз. На бездыханном теле не оказалось ни царапинки, ни капли крови, а широко открытые сапфирово-синие глаза инфанты пробудили в бастарде страх. Маврегато забрал солдат и отправился с ними назад к столице - защищать королевский трон. Впрочем, иных наследников не осталось и вскоре корона украсит беззаконную голову выродка.
Аббат повелел отправить с посланницей строптивую девчонку-сиротку - от сытной еды и деликатного обращения хрупкий цветок за считанные дни стал походить на девушку, обещающую стать красавицей. Нечего ей в мужском монастыре делать! После некоторых сомнений в холщовую сумку послушницы лег и небольшой свиток с цитатой из блаженного Августина:
Сколь велико число заповедей, которые относятся к воле как бы по самому имени, например: Не желай быть побежденным злом, и прочие подобные этой, среди которых: не желайте стать как конь и мул, у которых нет разума.
Мудрости Беренгеры хватит, чтобы найти ответ.
В свой черед миновала Пасха, ветреная и строгая. Абрикосы не завязались и виноград не тянулся к солнцу, зато козы котились двойнями и доились дай боже. В южной стене выпал камень из кладки, в дыре оказались шкатулка с золотыми денариями и бронзовый орел, завернутый в истлевшее знамя. Старый Энрике мирно и безболезненно отошел к Господу в Страстную Пятницу - видать и вправду был праведником или искупил все грехи. За сиротой Алькасаром явился дядя аж из Кордовы, предложил выкуп и двух прекрасных коней в подарок за спасение родича. Не следовало бы возвращать парнишку язычникам, но в монастыре тот чах, словно орленок в клетке. Аббат взял с сироты клятву не поднимать на христиан оружие и отпустил с богом - пусть будет счастлив.
Двух сирот - самых крепких и рослых - приютили в деревне, дали кров, еду и честное имя. Младшего из детей - милого как ангелочек Санчо - забрал немногословный виноторговец, чья жена двадцать лет рожала одних дочерей. Блаженно улыбающийся Юсуф назывался теперь Хосе, уже носил одежду послушника и мечтал о том дне, когда сможет выбрить тонзуру. Остальные тоже прижились, кто лучше, кто хуже - в монастыре хватало места и умникам и трудягам. Лишь Рейнац держался наособицу.
Говорить сирота так и не начал, но брат Овьедо заметил - мальчик умеет читать. И не только на народной латыни, заскорузлом как пятки цыганки языке простолюдинов, но и на lingua latina. Водя глазами по строчкам Рейнац легко разбирал Хроники:
Взяли мавры Сан-Эстебан-де-Гормас, эра 1021.
Захватили мавры Симанкас, эра 1022
Перевезли мощи Св. Индалекиса в город мавров, что звался Урситана, и голову Сантьяго, епископа из Сан-Хуан-де-ла-Пенья, в монастырь, в 5-е апрельские календы, эра 1022
Умер король Фруэла Неистовый
Умер король...
Удивительный талант для ребенка. Или он из тех святых отроков, которых учил сам Господь, даровав теонойю - божественное разумение? Знание так же естественно для него, как дождевая вода для розы. Брат Овьедо задумывался об этом, мял в пальцах липкое тесто, стискивал апельсины и давил пальцами ореховую скорлупу. Ни разу он не заставал Рейнаца ворующим сладости или фрукты, как это свойственно детям. Ни разу не видел его играющим с другими мальчишками в недолгие часы отдыха, таскающим яйца из сорочьих гнезд или дразнящим ленивого монастырского пса. В драки немой тоже не лез, но если его задевали, отбивался отчаянно и всегда выходил победителем.
Единственный раз за год брату Овьедо удалось вызвать детскую радость на чеканном бледном лице. Выкроив время, повар сделал кораблики из обрезков кедровой доски, собрал такелаж из носовых платков, стащенных у аббата, а вместо флага приспособил клочок золотой парчи. Он надеялся порадовать своего Рейнаца, но не чаял, что попадет в точку. На берегу ручья немой ненадолго стал обычным ребенком - следил, как скачут вниз белопарусные суда, подталкивал их шестом, обеспокоенно помогал протиснуться сквозь затор из осклизлых веток. Может отец Рейнаца был капитаном или богатым купцом, плавал в Дубрис, Антигуль, а то и в Константинополь и брал с собой сына?
Или все же в монастыре появился святой? Когда маленький козопас Диего подцепил осеннюю хворь и слег в жару, Рейнац днем и ночью сидел рядом с больным товарищем. Подавал ему пить, обтирал лоб, вслушивался в несвязные фразы, вылетающие из обветренного горячего рта. И молился, когда никто (кроме внимательного брата Овьедо) не видел - возлагал руки на больного и о чем-то горячо просил Господа. Просьба оказалась услышана. Пережив две седмицы беспамятства и кошмаров Диего повернул вживь, а в Рождество уже не хуже прочих уплетал свой ломоть роскошного Пирога Трех Королей и звонко смеялся, когда в куске оказался боб. «Я король! Я король!» - повторял мальчишка, и братия шутливо приветствовала его.
Гордость переполняла волосатую грудь брата Овьедо, порой ему чудилось, что сирота в самом деле его родной сын. Внимательный, умный, почтительный и достойный, любящий старика отца. Взгляд Рейнаца и вправду порой теплел. Понемногу немой начал трудиться на кухне, мастерски потрошил рыбу и с удивительной для заморыша ловкостью разделывал козьи туши. И все же пыльные манускрипты привлекали его куда больше, чем самые невероятные лакомства, которые изобретал повар. При каждой возможности немой пробирался в библиотеку и тащил за собой брата Овьедо, дабы вместе разбирать старинные свитки.
...Он стал королём в возрасте трёх лет, когда его отец в сентябре неожиданно скончался во время поездки по своему королевству. Так как Альфонсо Зубастый был ещё малолетним, то управление перешло в руки матери нового короля Эльвиры Гарсия, дочери графа Кастилии.
...У дикого латука листья короче, чем у садового; растение это, вполне развившись, покрывается колючками. Стебель у него тоже меньше, а едкий сок обладает лекарственной силой. Растет дикий латук но полям; сок его собирают перед уборкой пшеницы; говорят, он излечивает от водянки, возвращает зрение помутившимся глазам и, смешанный с женским молоком, сводит бельма.
И молвит Оливье: "Враги пред нами, и далеко ушли дружины Карла. Когда бы в рог подуть вы пожелали, поспел бы к нам на помощь император. Взгляните вверх, где круты скалы Аспры:
Там арьергард французов исчезает. А нам теперь уж путь назад заказан".
Пряча улыбку, аббат отчитывал отрока за напрасную трату свечей. А потом шептал на ухо Овьедо: следите, брат, чтобы воспитанник не переусердствовал. У него великое будущее - с Божьей помощью станет врачом, книжником или богословом. Ах, как жаль, что наш Рейнац нем - вышел бы и в епископы. Убедите его постричься и принести обеты!
Отчасти брат Овьедо исполнял наставление аббата - водил отрока в горы за перемерзшими ягодами шиповника и дикого терна, учил различать по вкусу воду из родников, подманивать корольков и сорок, и ни в коем случае не ловить их - грешно убивать того, кто тебе доверился. Показывал следы оленей и зайцев, разлапистые отпечатки волков, парок над медвежьей берлогой и следы когтей рыси. Рассказывал, как охотятся мавры - с ловчими птицами и ручными гепардами, но без женщин - мавританским красавицам запрещено проливать кровь. Как и нам, монахам, сынок...
Благодарный Рейнац запоминал уроки. Срисовывал углем на доске очертания корней и листьев, прикладывал руку к следам, измеряя их глубину, лазал по деревьям, чтобы заглянуть в гнезда. Почему-то его любили сороки - клевали с ладоней крошки хлеба, сидели на плече, больно царапая кожу сквозь рясу, перебирали отросшие волосы отрока и трещали свое «Уррака».
После легкой нестрашной зимы наступила весна - дружная и веселая. Сперва на склонах в одночасье распустился розоватый миндаль, пряча в тумане нежные лепестки. Затем забелели тонкоствольные вишни, нежным румянцем засияли абрикосовые деревца, защебетали соловьи в рощах. Очарованные монахи порой застревали посреди двора, как ошалелые глядя в бескрайнее небо, и послушники не торопились принимать постриг. Письма матушки Беренгелы сделались чуть теплее - посторонний взгляд не заметил бы лишнего слова, но аббат понимал монахиню и без слов. Долог будет наш путь, каменист и тернист, сходен шаг и согласно дыхание, но холоден меч, что навек разделяет ложе. Ах, голубица моя в ущелье скалы под кровом утеса!
Всадники появились внезапно. Вскоре после заутрени, на рассвете, когда сонный брат Хайме, зевая отодвинул засов на воротах, в аббатство ворвалась дюжина воинов, опоясанных мечами, в тяжелых кольчугах и заляпанных грязью красных плащах. Аббат пробовал остановить нечестивцев, суля им господень гнев, но получил лишь тычок рукоятью в живот, перехвативший дыхание. Могли бы и голову отрубить... А может еще и отрубят, разбойники. Что им нужно - золота же в монастыре нет.
Монахов, послушников, сирот и прислугу согнали во двор, грубо, но без смертоубийства. Только брат Хайме был ранен в плечо так, что кровь пропитала рясу. Бледная от ужаса женщина в синей котте пряталась за широкой спиной монаха - вот, значит, какой сыр он любит, сладкий да нежный.
Ударом меча о щит смуглолицый предводитель отряда потребовал тишины. Он бесспорно был знатен, привык повелевать и не ждать отказа. Темные кудри обильно присыпала седина, через щеку тянулся извилистый шрам, на руке, сжимавшей золоченую рукоять, не хватало одного пальца.
- Год назад, незадолго до Благовещения в монастырь привели сирот. Среди них был отрок десяти лет именем Аурелио. Мы явились, чтобы забрать его.
- Мощами святой Евлалии клянусь, благородный дон, среди сирот не было никого с таким именем! Мы переписали всех - это ни в чем не повинные дети, сыновья крестьян, пастухов и мастеровых. Не берите грех на душу, не обижайте ребенка!
У аббата пересохло во рту и пребольно крутило живот, но он не отступал - высоко держа перед собой крест, прикрывал мальчиков. Господь моя защита и опора, на тебя уповаю! Спаси и сохрани!
- На моей душе больше грехов, чем ты можешь представить, толстый монах. И я не брал тебя в исповедники. Уберите!
Повинуясь короткому жесту, один из воинов достал меч и приставил к потной шее аббата. Ни гнева ни злобы - просто приказ, святой отец. Вы уж простите, что так неловко выходит.
Еще двое солдат разделили толпу на мальчишек и взрослых. Предводитель поочередно брал каждого сироту за подбородок, вглядывался в глаза, трогал волосы и отшвыривал как котенка - не тот. Диего, Гарсия, Раймундо, Юсуф-Хосе, снова Диего. Прочь! Предпоследнего, большеглазого Йегуду-Яго, изучали чуть дольше - что-то знакомое почудилось предводителю в соразмерных чертах лица. Но и его отбросили прочь - йехуди. Оставался один Рейнац, белый как мел и спокойный как скалы.
Брат Овьедо не выдержал - выхватив из-за пояса мясницкий топор, он растолкал монахов и отшвырнул воспитанника:
- Беги! Беги, сын, я прикрою!
Козопас Диего стал рядом, вооруженный пастушьим посохом, и у брата Хайме оказался кинжал, и Раймундо перехватил мотыгу словно отцовский меч, и послушник Хосе, с гортанным выкриком взмахнул палкой, и две свирепых сороки заметалась по двору, целя клювами во врагов. Не допустим! Не отдадим!
Мальчишек солдаты скрутили тотчас и раненого Хайме обезоружили. А вот брат Овьедо оказался крепким орешком - ссутулившись, словно медведь, он размахивал топором и держал оборону, словно когда-то в разбитых воротах Авилеса. Длинные руки и великанский рост помогали ему держать противника в отдалении. Но ни толедского панциря ни шлема с забралом ни даже верного боевого коня у защитника не было. А враги уже натянули луки - пара стрел успокоит упрямца навек!
- Оставьте монаха! Вам нужен я, - расплавленным золотом выплеснулся во двор голос немого отрока. - Я инфант Аурелио, сын Фруэлы Неистового и королевы Урраки. Ты - Алонсо. Дважды Верный Алонсо Вильярский, алькайд моего отца. Ты не смог защитить его, а теперь явился за сыном.
- Да, так и есть. Правда жжет горче яда и проступает сквозь всякую тьму. Я Алонсо, последний алькайд короля Фруэлы. И я явился за сыном. Ваше Величество...
С тяжким грохотом гранд преклонил колено, а следом и его воины. И монахи попадали ниц - шутка ли наградить затрещиной монарха, послать его выносить помои или кормить свиней. Лишь аббат остался стоять, сияющий как новенький мараведи - я знал, что у мальчика великое будущее. И брат Овьедо отвернулся, утирая глаза. И сороки, устав трещать, уселись на плечи ребенку.
...Долго и славно правил Астурией король Аурелио Великодушный. Отбросил мавров от Вильявисьосы и Навы, а потом заключил с ними честный мир. Раскопал римские золотые прииски и призвал рудознатцев-басконов. Разрешил иудеям вернуться в столицу, торговать пряностями и тканями. Помиловал мать и сына узурпатора Маврегато, дал им маленький замок на побережье. Дважды в год выходил к подданным, возлагая руки на больных и увечных - и порой исцелял их. В свой черед женился на донье Леонсии де ла Вега, присоединив к королевству новые земли.
Бог благословил Аурелио изобильным потомством - сильные, победительные инфанты, надежда и опора страны, учились владеть мечом и копьем, читали пыльные свитки в дворцовой библиотеке, бродили по рощам изучая следы зверей и свойства трав. А когда опадала листва и с гор спадали свирепые бури вперемешку с наводящими сон туманами, начинали с нетерпением ждать Рождество. Самый лучший праздник в году!
Запылают свечи, зазвучат священные гимны, затрубит в серебряную трубу юный паж. И в залу внесут разукрашенный дивный пирог - каждый год разный. То с ангелочками и ягнятами из миндального теста, то с мавританскими узорами, выведенными густой патокой, то с настоящим сахарным замком и феей Ксаной, сидящей у желейного озерца. Каждый принц и каждая принцесса получали по кусочку, а тот, кто находил золотой мараведи в тесте, становился королем или королевой рождественской трапезы. Могучий Аурелио, светлея лицом, поднимал бокал в честь дитя: король пьет! И брат Овьедо, поседевший, но грозный, стряхивал с рук невидимые крохи муки - что за радость, пирог для сына...
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Пятая песня для короля ящериц

    Бронзовый король ящериц греется на горе. Щурит на рыбу солнце глаза зеленые. Слушает - море смеется на до-ми-ре, В терцию или квинту звучат…

  • Конец войны

    Когда уйдет, последний ветеран, Война закончится. Утихнет грохот пушек, Свистульки пуль и хрип авиабомб. Свирепый рокот танков, писк вертушек,…

  • Не как все

    Хотелось искренне, не как все: Работа, машина, дом. Любить детей, собирать друзей... Но в полночь случился шторм И нас разбросало в такую даль, В…

promo nikab january 25, 2019 07:55 106
Buy for 200 tokens
Что я умею делать: Журналистика. Опубликовала более 1000 статей в журналах «ОК», «Шпилька», «Психология на каждый день», «Зооновости», «Наш собеседник», "ТаймАут", "Офис Магазин", «Мир Фантастики»,…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments